Я карабкался по лестнице, поспешая за генералом. Мы шли в Ахульго. Миновали огромный госпиталь под открытым небом, бивуак куринцев, батареи. С трудом спустились по крутому склону Сурхаевой башни через темную деревянную галерею. По лестницам перебрались через ров. У меня не укладывалось в голове: как вообще можно было здесь воевать? От одного взгляда на пики Ахульго замирало сердце. От их неприступности. От их сурового величия, так непохожего на зеленые черкесские горы. Каких жертв стоило нашим захватить даже крохотный кусочек этой твердыни?

Перешеек между двумя рвами, между захваченным нашими передовым укреплением и второй линией обороны, назначили точкой встречи. Здесь каждый камень был пропитан кровью, иссечен осколками, выщерблен пулями. На этом узком отрезке погибли сотни — и апшеронцев с куринцами, и шахидов Ахульго. Мрачное место, но другого не было. Шамиль категорически отказался спускаться в русский лагерь, а Пулло — далеко отходить от русских баррикад. Доверия не испытывала ни одна из сторон.

На землю постелили ковер. За ним встала большая толпа вооруженных до зубов мюридов. Александр Павлович, неловко придерживая полы своей шинели (зачем он только пошел в ней в такой жаркий день?), бесстрашно перелез через туры. В сопровождении небольшой свиты из нескольких офицеров, надевших эполеты и ордена, и верных аварцев двинулся навстречу неизвестности, этой шеренге, дышавшей ненавистью и злобой.

Я шел рядом, немного подрагивая. Пусть мне не впервой сталкиваться лицом к лицу с опасностью и горцами меня не удивишь, но с религиозными фанатиками встречаться еще не довелось. Что от них ждать? Это не черкесы, свято чтящие кодекс Уорк хобзе! Нас не спасут ружья рот кабардинцев, нацеленные в данную минуту в сторону места переговоров. Насколько я понимал, лезгинам плевать на обычаи войны. Когда имамом был Гамзат-бек, к нему явились на переговоры юные аварские ханы. Их изрубили до смерти, а тела бросили, как псов, у дверей дворца их матери. Убивали как раз те, кто сейчас смотрел на нас с жаждой крови в глазах. Так они поступили с единоверцами, а в борьбе с гяурами дозволено все. Абсолютно все!

А еще я сейчас увижу легендарного Шамиля!

С нами было несколько жителей аулов Чиркей и Унцукуль. Захватили их на случай, если имам откажется говорить по-турецки. Один из них, Чаландар, насмешливо спросил знакомого по аулу мюрида:

— Откуда столько безбородых воинов в ваших рядах? Где их белые чалмы?

— Это наши люди. У нас мюридом называется тот, кто выказал повиновение всевышнему Аллаху, кто придерживается его религии, а не тот, кто надел чалму.