— Хватит с меня подвигов! — рассмеялся капитан. — Послужу по обер-квартирмейстерской части. А ты?
— Сам пока не знаю. Пока в свой полк, а там будет видно.
— Жди повышения в чине. Боевое ранение как-никак, — кивнул Торнау на мои руки.
Я пожал плечами. Впереди полная неизвестность. Словно закрыл последнюю страницу книги, и теперь пришла пора новой.
— Возьмете попутчиком до Тифлиса? Мне ваша компания по сердцу.
— Мог бы и не спрашивать! Где думаете, господа, остановиться в Тифлисе?
— К немецким колонистам сунемся. Или поспрашиваем знакомых офицеров. Может, примут на постой.
— А гостиница? «Пушкинъ»?
— Эка, брат, ты хватил! «Пушкинъ»! Туда очередь на полгода!
Милютин хитро прищурился. Ждал, что я скажу, припомнив мой прощальный диалог с унтер-офицером Девяткиным. Я не подвел ожиданий поручика.
— Тогда, господа, у меня есть для вас сюрприз!
[1] Позднее летописец Куринского полка, Г. Н. Казбек, напишет: мол, с 1839 года, начиная с Ахульго, куринцы вступили, как полк, в пору зрелости. И из этих славных молодцев выросла мощнейшая фигура куринца, которая покроет себя славой в Кавказской войне в 40-х-50-х. Стесняемся спросить: а из кого выросла та славная фигура? Из нескольких сотен уцелевших, чью грудь украшала медаль за взятие Ахульго?
[2] Вся эта вакханалия воровства полкового начальства, «сукно моченое» и барщина солдат женатых рот, сопровождала всю Кавказскую войну до самого ее конца.
[3]В описываемое время слово «туземец» не носило оскорбительного оттенка. Это был синоним слово «местные». Даже грузинских князей так называли в своих воспоминаниях офицеры.
Глава 10
Вася. Грозная, осень 1839 года.
На Куринский полк выделили 75 Георгиевских крестов. Один из них достался Васе. Получив награду перед строем, он, как и обещал Пулло, написал отказ от офицерского чина. Получил серебряный темляк, из-за которого теперь пришлось таскаться по расположению с тесаком на бедре. Не со здоровенной двухкилограммовой «бандурой» с зубьями, а с искривленным клинком 70-сантиметровой длины с гардой из красной меди. Непривычно, но оно того стоило. Офицеры, заметив темляк, поощрительно улыбались, нижние чины проявляли почтение. В деньгах вышла хорошая прибавка: теперь полагалось унтер-офицеру Девяткину в год 219 рублей ассигнациями. Если прослужит пять лет после своего отказа от производства, по выходе в отставку получит полный пансион в размере прежнего жалованья. И даже по суду его не имели права подвергать телесному наказанию.
Большим человеком стал Вася! Впору бы загордиться. Но обстоятельства не позволяли.