Остатки моей роты сбились в кучу. Нас засыпали градом пуль. Они перебили мне обе руки. Я закричал от боли. Не мог ни воспользоваться револьвером, ни отбиваться шашкой. Упал грудью на орудие в надежде выиграть хоть несколько секунд. Рядом рухнул еще один раненый прапорщик.
С грохотом рассыпался горящий мост. С правого берега помощи ждать не приходилось. Почему-то молчали оставшиеся пушки, хотя могли засыпать сады с укрывающимися врагами градом картечи. Мне оставалось лишь крутить головой и с горечью наблюдать, как рубят моих солдат.
Нас атаковали с шашками наголо. Солдаты начали сдаваться в плен, видя бессмысленность дальнейшего сопротивления. Сильные руки вцепились в меня со всех сторон. Вздернули меня вверх. Радостные салатаевцы скалили зубы и трясли перед моим лицом здоровенными бебутами, с которых капала кровь.
Что сказать? Победа кинжала над штыком вышла у чиркеевцев полной и безоговорочной.
[1] Унтер-офицерский экзамен на офицерский чин был разделен на два разряда. Первый, самый упрощенный, представлял собой простое письмо под диктовку.
[2] Это не авторская выдумка. Так было на самом деле. Один из детей Ахульго, ашильтинец Хасан-Хаджио, был усыновлен в России состоятельным помещиком Парамоновым. Он попал в армию офицером и добился, чтобы его именовали Малачихановым. Н. И. Парамонов-Малачиханов встречался в Калуге с почетным пленником, имамом Шамилем. Служил в Колывановском и Ширванском полках. По одной из версий вышел в отставку полковником.
[3] Подлинная фраза из дневника Граббе. Жуткий тип!
Глава 7
Вася. Салатавия, середина сентября 1839 года.
Нет ныне старого аула Чиркей на земле Дагестана. Ушел под воду одноименного водохранилища. Но его слава до сих пор живет в сердцах потомков лезгин. Победители Бурунтая, Аргвани и Ахульго получили славный щелчок по носу от одного единственного вольного джамаата, сведя на нет все то «нравственное впечатление», о котором твердил Граббе. И так все хитро устроили, что пришлось генералу умыться, сделав хорошую мину при плохой игре.
Старейшины, находившиеся в отряде, усердно изображали раскаяние и потрясение. На коленях клялись всеми святыми, что не при делах.
— Это все глупые юнцы! — уверяли они. — Вышли из-под контроля, хотя мы их предупреждали. 200 абреков. Не могут же тысячи наших односельчан пострадать из-за двух сотен?
Ну, и что было делать Граббе? Признать, что два батальона сбежали, бросив пушку, от кучки молодежи значительно меньшей числом? Позорище! Он бы стер аул с лица земли, да вот незадача: переправиться на другой берег не было никакой возможности.