— Вот тебе кормилица! — довольно промурлыкала Суммен и заразительно рассмеялась.

— Сходим вместе посмотреть, как все устроилось?

— А как иначе? — удивилась девочка.

Она совершенно не боялась двух крепких, пропахших порохом и дымом мужчин. Наверное, ее дада был точно таким же. Возвращался к ней после битвы, чтобы смыть усталость и горечь потерь в дочерней невинности и любви. Она вложила свою ладошку в мою протянутую руку.

— Век на вас, Ваше Благородие, молиться будем! — разошелся обрадованный Девяткин.

… Из расположения куринцев, определив им на постой кормилицу, вдвоем с принцессой отправились в штаб-квартиру. Мне был нужен Граббе. Наверное, только с ним можно было решить вопрос с удочерением Суммен Сурхаевой. Слишком важная она была птица. И мне нужна как воздух. Не только для Микри и Мики. Для всей моей немаленькой уже семьи, которой не хватает одного — детского смеха за обеденным столом.

— Не могла бы ты немного побыть с сыном Шамиля? — спросил я, когда мы добрались до генеральской кибитки, рядом с которой отирался юный аманат.

— С Джамалэддином? Он задавака!

— Сейчас попробуем решить эту проблему. Джамалэддин! Ты не можешь ненадолго побыть защитником этой юной дамы?

Сын Шамиля что-то пробурчал. По-турецки он говорил куда хуже отца. Но нотки согласия я уловил.

— Побудь с ним, пожалуйста, Суммен, — попросил я. — Мне нужно поговорить с генералом.

Мне не пришлось ждать. Генерал принял меня сразу.

— Константин Спиридонович! Рад видеть в добром здравии? Чаю?

— Не откажусь.

Граббе отдал приказ денщикам.

— Совершенная виктория! — восторженно воскликнул генерал. — Пятый день не могу отказать себе в удовольствии отметить ее в своем ежедневном рапорте. Успех полный! Дело невозможное исполнено с помощью Неба. Войска покрылись славой! Вы тоже не подкачали. Ах, как жаль, что погиб славный Тарасевич, оставив после себя многочисленное семейство. Храбрец каких поискать. Вот кто мог бы подать рапорт о вашем геройском поведении. Мне сказали, что с вашей помощью подъем на гору вышел легче против ожиданий. Непременно буду настаивать на производстве вас в капитаны. И Владимира для вас попрошу![2]

— Боюсь, господин генерал-адъютант, мне не светит новый чин. Совсем мало времени прошло с последнего производства. Меня понизили, потом повысили. В общем, остался, как говорят картежники, при своих.

— Несправедливо! Я буду писать министру! Неужто в Петербурге не поймут: партия Шамиля истреблена до основания.

— В лагере ходят слухи, что ему удалось скрыться…

Граббе поморщился. Ускользнувший из его рук злодей сильно портил картину, и генерал предпочитал об этом ни писать, ни говорить.