Единственный светлый лучик — от горской милиции пришли известия о ранении Шамиля. Все ж таки смогли куринцы, в отличие от других полков, пустить кровь мятежнику. Генерал не преминул несколько раз подчеркнуть этот момент за обедом у Граббе. Даже вызвал к себе Васю и выдал ему серебряный рубль.

— Гордись! Ты не просто горца подстрелил. Самого Шамиля угостил свинцом. Эх, правее бы на пару пальцев — и пропал бы смутьян! Сразу выскочил бы в офицеры, Девяткин. Без экзамена[1]. Но все ж к Георгию тебя представлю. Теперь жди, когда награды утвердят. Доволен?

Милов сразу сообразил, что это не тот подвиг, о котором стоит твердить на всех углах. Лучше помалкивать, пока на него все горцы не объявили охоту.

— Я, Вашество, в офицеры не рвусь. Вполне доволен своим положением.

— Молодец, что честно признался. Не ты первый, не ты последний, кто, имея возможность стать офицером, от нее отказался. Тем, кто так поступает, много поблажек Государь положил. Жалование увеличится в полтора раза. Сможешь в отставку выйти, когда пожелаешь. И носить будешь на эфесе своего тесака серебряный темляк.

«Серебряный темляк — это, конечно, круто! — съерничал Вася. — Я этого тесака в глаза не видел. И в летучем отряде он без надобности — с темляком или без. А вот насчет отставки можно и подумать. Как-никак, детки теперь на руках».

Приемыши из Ахульго серьезно зацепили Васино сердце. То ли момент такой выпал, то ли он созрел для отцовства. Он пока до конца не осознал случившейся перемены, но чувствовал уже и ответственность за детей, и мыслишки разные в голове возникали насчет дальнейшего житья-бытия.

— Сегодня выступаем в аул Унцукуль. Оттуда в Гимры, Темир-Хан-Шуру и далее в Чиркей. Люди рады?

— Ох, как рады, Вашество! Так намаялись в этой жаре и вони! Не чаем, как до Грозной доберемся.

— К Дорохову своему вернешься?

— Если разрешат.

— Разрешу! Нам трудные времена предстоят. Очень непростые. Задачи для его налетов найдутся.

Не дело генералу отчет унтеру давать. Или обсуждать с ним судьбу полка. У Пулло просто вырвалось. Накипело. Он вернет домой лишь половину людей — тех, кто в мае выступил в поход в составе Чеченского отряда. Как с такими силами продолжить нести службу на Сунженской линии?

С высот раздались орудийные залпы — последние в этом навечно мертвом месте. 101 салютационный выстрел в честь дня коронования Государя и, конечно, успешного окончания кампании. Войска покидали аулы Ахульго, превращенные в гигантский открытый морг-могильник под жарким солнцем.

… Чистый горный воздух после смрада, задушившего всех трупными миазмами, холодок на смену изнуряющей жаре — красота! Войска взбодрились и, не оглядываясь на опостылевшее Ахульго, дружно, с песнями зашагали к аулу Унцукуль. По новой дороге, проложенной для обозов из Темир-Хан-Шуры. Не беда, что лошадей критически не хватало. Что раненых пришлось нести чуть ли не на руках. Что нужно было гнать огромную колонну с пленными, принуждая их шевелить ногами. Благо, что одиноких детей расхватали по рукам. Пример поручика Варваци оказался заразительным. У многих командиров куринцев, кабардинцев, апшеронцев и ширванцев на передней луке седла пристроились или девочка, или мальчик. Офицеры взяли их на воспитание[2].