Граббе торжествовал.

— Чиркеевцам надобно преподать урок. Мы, увы, не успеем построить крепость около их аула, как планировалось. Но демонстрация не помешает. Двинемся через чиркеевский мост прямым путем на Грозную.

— Как бы чего не вышло, — осторожно заметил Пулло. — Раньше они даже наших офицеров пропускали через аул с завязанными глазами. И в Шамилевых делах принимали самое живейшее участие.

— То было раньше. Нынче же они примчались вымаливать прощение. Я их не принял: пусть помучаются, — самодовольно ответил Граббе. — Мне написал Раевский с Правого фланга: у него тысяча больных. Мы несомненно счастливее[3], — Пулло изобразил полное согласие, но не преминул чертыхнуться про себя: можно ли считать счастьем потерю половины отряда? — Я собираюсь прокатиться по прекрасной местной равнине. Хочу в первый раз испытать лошадь Шамиля. Легкое животное. Вы со мной?

Коста. Аул Чиркей, 9 сентября 1839 года.

Какое счастье — вырваться на зеленые равнины из диких гор, таких высоких, что за ними не видно горизонта! Об этом мне говорили все офицеры наперебой, радуясь тому, на что раньше не обратили бы внимания. Облакам, свободно гулявшим по небу, а не цеплявшимся за огромные пики. Тучной золотой ниве. Приятной погоде.

У всех было приподнятое настроение. Даже у меня, хотя я провел под Ахульго меньше десяти дней. Лишь одно меня угнетало — Суммен-Вероника. Нет, девочка, конечно, была настоящей отрадой. Радовалась моему появлению, шутила, смеялась, немного проказничала. Как же мы с ней хохотали, когда она меня классно подколола!

— Зови меня мама, — сказал я серьезно.

— Какая же ты мама? — залилась смехом до слез Ника. — У тебя усы растут.

— Приедем в Тифлис, поймешь.

— Сейчас скажи, — надула губки капризуля.

— Так и быть, не стану тебя томить. «Мама» по-грузински — это папа.

— Врешь! — не поверила малышка.

— Истинный крест!

— Аллахом поклянись!

— Клянусь!

— А как будет по-вашему «мама».

— Дэда.

— Странные вы, грузины.

— Я не грузин. Я грек Коста. А моя жена, Тамара, грузинка. А будущие твои дяди и тетя — тоже греки. Их зовут Микри и Мики.

Я не хотел раньше времени грузить принцессе голову относительно ее будущих родителей. Доберемся до Тифлиса — разберусь.

— Мама Коста, — сказала с хитринкой в глазах Ника. — Я писать хочу.

Вот в этом и была моя проблема. Для ухода за девочкой мне нужна была женщина. Пока были в лагере, было не до того. Но в походе… Платон, денщик, мало чем мог помочь. Когда я привел в свою палатку Суммен-Веронику, он впал в полнейший ступор. Куда только девался его непоседливый бойкий нрав?