Вивьен переоделась быстрее, чем обычно, и это уже не разозлило её так сильно, как раньше. Белый топ сел плотно, юбка открыла бёдра, чулки натянулись по ногам гладко и почти приятно. Она поправила край ткани, потом остановила руку и усмехнулась сама себе: форму всё равно нельзя было сделать приличнее несколькими миллиметрами.

На полке лежал её ошейник.

Раньше она ждала, пока Амели или Лоран застегнут его сами. В этом был порядок урока, чужие пальцы у шеи, щелчок, от которого тело каждый раз реагировало раньше гордости. Сегодня Вивьен взяла ошейник сама. Поднесла к шее, провела кожей по коже, нашла пряжку и застегнула.

Щелчок прозвучал тихо.

Но в гардеробе его услышали.

Люн подняла глаза. Флёр перестала улыбаться. Вердикт задержала пальцы на пуговице. Амели остановилась на полшага, а Лоран посмотрел на Суа так, будто только что увидел не нарушение, а первый точный жест вечера.

Он ничего не сказал.

Лоран просто коротко кивнул. В этом не было ни похвалы, ни разрешения, ни попытки смягчить момент, но Суа всё равно почувствовала, как от этого жеста внутри стало неожиданно теплее. Она тут же отвернулась к зеркалу и сделала вид, что проверяет посадку ошейника, хотя на самом деле ей просто понадобилась секунда, чтобы вернуть лицу привычное спокойствие.

— Теперь поводки, — сказала Амели.

Карабины щёлкнули один за другим. На этот раз их не поставили на четвереньки. Их вывели из гардероба обычным шагом, но каждая шла с поводком, который держал кто-то из наставников. Суа вела Амели, и это было почти хуже ползания: тело вроде бы оставалось вертикальным, но горло всё равно отзывалось на каждый лёгкий рывок кожаной линии. Можно идти на своих ногах и всё равно понимать, что темп выбираешь уже не только ты.

Комната, куда их привели, была новой.

Сначала Суа увидела восемь конструкций, расставленных по кругу. Две из них оставались пустыми, и от этого зал выглядел ещё неприятнее, будто сам помнил тех, кто уже не стоял в линии. Каждая конструкция была низкой, устойчивой, обтянутой матовой чёрной кожей: широкая мягкая дуга для живота, наклонная подушка для рук и боковые упоры, возле которых женщина должна была поставить ноги так, чтобы короткая юбка неизбежно поднялась выше.

Это не было кушеткой. Не было пуфом. Не было медицинской мебелью. Скорее чем-то средним между учебной опорой и красивым, дорогим эшафотом, только без крови, без крика и без театральной жестокости. Всё здесь было сделано не для боли как таковой, а для положения, из которого почти невозможно сохранить привычное достоинство.