— Сумма основного долга — восемь тысяч рублей серебром, — сказал Цукерман. — Срок погашения — тридцать первое марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Процент — два в месяц, начисляется с момента взятия долга, то есть с пятнадцатого августа тысяча восемьсот восьмидесятого года. К сегодняшнему дню, седьмому мая, прошло почти девять месяцев. Проценты составляют одну тысячу двести рублей с небольшим. Округляю в вашу пользу: одна тысяча двести ровно. Итого — девять тысяч двести рублей.

Он произнёс это ровно, без нажима, как произносят выученные наизусть цифры, — и я оценил: он не достал записную книжку и не считал в уме при мне. Он знал точно. Носил в голове.

— Я признаю долг, — сказал я. — И сумму.

— Разумеется. Я в этом не сомневался. — Цукерман перебрал чётки. Ещё круг. — Но мы оба понимаем, Павел Андреевич, что девять тысяч двести рублей у вас сейчас нет.

— Нет.

— И не будет в ближайшие месяцы.

— Не будет.

— Что же вы предлагаете?

Пауза. Я выдержал его взгляд. Глубоко посаженные глаза — ничего не выражали, но всё замечали.

— Аарон Моисеевич, — сказал я, — я прошу отсрочки. Три месяца. До августа. За это время я найду способ погасить часть долга — может быть, треть, может быть, половину. Остаток — растяну на год. Это — самое честное, что я могу сказать.

Цукерман помолчал. Чётки — перебирал. Круг. Ещё круг.

— Три месяца — это много, Павел Андреевич. Очень много. Девять месяцев я уже ждал. Ещё три — это получается целый год без движения. Мои деньги — они работают только тогда, когда они движутся. Стоящие деньги — это мёртвые деньги.

— Я понимаю.

— Два месяца. До седьмого июля. И в эти два месяца — вы должны внести хотя бы часть. Задаток. Пятьсот рублей минимум — в знак добросовестности.

— Два с половиной, — сказал я. — До двадцатого июля. И — прошу уменьшить процент. Два процента в месяц — это очень много, Аарон Моисеевич. Полтора процента — и я соглашаюсь на любой срок, который вы назовёте, в разумных пределах.

Цукерман посмотрел на меня. Чётки — остановились. Впервые за весь разговор.

— Вы торгуетесь, Павел Андреевич.

— Торгуюсь.

— Это правильно. Не торговаться — это оскорбление кредитору: значит, должнику всё равно. А вам — не всё равно. Это видно. — Чётки снова двинулись. — Хорошо. Я уступлю. Не из-за того, что вы торгуетесь хорошо, — торгуетесь вы средне, я видал лучше. А потому, что я видел вас в воде с мешками. Ростовщик — старый человек; я имею право на одну слабость в год. Моя слабость на этот год — вы. Полтора процента в месяц. Два с половиной месяца. До двадцатого июля. С одним условием.