Я сел напротив.

Между нами лежало зелёное сукно.

— Как ваше здоровье? — спросил он. — Я слышал, Карл Иванович был весьма обеспокоен.

— Карл Иванович — замечательный врач. Я почти выздоровел.

— Хвала Всевышнему. Бережанску нужен живой голова. Особенно теперь, когда вы доказали, что такое — живой голова. — Пауза. Тонкая, точная улыбка — не извиняющаяся, не подобострастная, а — как у человека, признающего факт. — Я, к слову, тоже был на берегу. Во время паводка. Вы меня не заметили — я стоял в стороне, в толпе. Но я видел, как вы таскали мешки. Это произвело впечатление.

— Благодарю.

— Не благодарите, Павел Андреевич. Это не комплимент. Это — наблюдение. Я старый человек. Я в Бережанске живу тридцать один год. Я видел трёх городских голов. Ни один из них — ни один, вы слышите? — не полез бы в ледяную воду. Включая вас. Прежнего вас.

Он помолчал. Чётки сделали половину круга.

— Вы, Павел Андреевич, может быть, удивляетесь иногда, как я сюда попал. Еврей на Волге — редкое явление. Скажу вам, раз уж мы сегодня говорим о вещах серьёзных. Отец мой, Мойше Цукерман, был отставной николаевский рекрут. Тридцатилетний солдат Саратовской инженерной команды, отслужил с тридцать третьего по пятьдесят восьмой. Выслужил чин унтер-офицера и право жительства вне черты оседлости с семьёй — по манифесту пятьдесят восьмого. Привёз нас в Бережанск, потому что здесь у него был сослуживец из команды, купец Макушин, у которого был двор на Мещанской. Я родился ещё в Саратове, в пятьдесят пятом, но вырос здесь. По наследственному праву имею бессрочное жительство и свидетельство мещанина. Купеческой гильдии не беру — мне её не нужно, я веду своё дело иначе. Но право жительства у меня законнее, чем у некоторых купцов первой гильдии.

— Спасибо, что сказали, Аарон Моисеевич. Я этого не знал.

— Я и не обязан был говорить. Но вы сегодня со мной честно — я отвечу честно. Это правило.

Он посмотрел на меня — прямо, теми глубоко посаженными тёмными глазами — и я понял: Аарон Моисеевич Цукерман замечает не меньше, чем Аграфена Тихоновна и Сычёв вместе взятые. И, возможно, даже больше. Потому что ростовщик — это профессия, в которой видеть людей насквозь — не роскошь, а условие выживания.

— Может быть, я изменился, Аарон Моисеевич, — сказал я.

— Может быть. — Он чуть кивнул. И чётки в пальцах — сделали один полный круг. — Ну что же. Перейдём к делу, Павел Андреевич.

— Перейдём.

Он достал из внутреннего кармана лапсердака — не бумажника, а именно внутреннего кармана — сложенный вчетверо лист. Развернул. Положил передо мной. Я узнал почерк — стрешневский, мелкий, аккуратный. Долговая расписка. Та самая.