Сапожников посмотрел на меня с интересом. Новый тип интереса — не как «интересный человек», а как «интересный разговор».

— Это зависит, Павел Андреич, от того, как она будет со мной обращаться. Если «нормальная полиция» — это такая, которая делает свою работу и не лезет в мои дела, то хорошо. Если это такая, которая начнёт меня стеснять, — это плохо. Вы же не хотите, чтобы я вам мешал.

— Я не хочу, чтобы вы мне мешали. И я не хочу, чтобы полиция вас стесняла, пока вы не создаёте проблем городу. Я хочу, чтобы у нас был — разговор. Как сейчас. Когда кто-то из ваших делает глупость — вы убираете. Когда кто-то из полиции делает глупость — я разбираюсь.

— Это — новая форма устройства, Павел Андреич. Не обычная. Но — мне нравится.

— Значит — договорились?

— Договорились.

Он протянул руку. Я протянул свою. Мы пожали. Рука у него была — сухая, жилистая, с застарелыми мозолями и шрамами на костяшках. Рукопожатие было крепким — не запугивающим, а — выраженным: это не формальность, это — слово.

— И вот вам, — сказал Сапожников, — гвоздей.

Он достал из-под прилавка маленький пакетик. Положил на прилавок.

— Что это?

— Гвозди. Вы же за ними пришли. Тридцать штук. Сапожные, медные, хорошие. Пять копеек — отдавайте.

Я достал пятак. Положил. Взял пакетик.

— Спасибо, Ефим Захарыч.

— Не забывайте, Павел Андреич. Если что — заходите. Гвозди у меня всегда есть.

Я вышел из лавки. Мимо прошла баба с коромыслом — посмотрела на меня и быстро отвернулась. В нижнем городе я был редким гостем, и каждый мой выход вызывал обсуждения: что делает, куда идёт, с кем говорит. К вечеру о том, что я заходил в лавку Сапожникова, знала половина Кузнечной. К ночи — весь нижний город.

По дороге к Ерофею я думал: я только что заключил сделку с человеком, которого в нормальной системе судов двадцать первого века я должен был бы посадить. Не потому что он убийца, а потому что он — скупщик краденого, ростовщик для бедноты и «авторитет» в криминальном смысле. По Уложению о наказаниях тысяча восемьсот восемьдесят первого года — он тоже подлежал аресту, хотя бы формально. А я — городской голова, чиновник, лицо, обязанное соблюдать закон, — пожал ему руку и договорился о соблюдении взаимного нейтралитета.

Блестящее начало карьеры, как сказал бы Геннадий Палыч в Нижнеярске.

Но — альтернатива была хуже. Альтернатива — это: ждать, пока кражи нарастут до такой степени, что купцы напишут в губернию, губерния пришлёт следователя, следователь начнёт допрашивать всех подряд, и половина нижнего города окажется в арестантских ротах. А вторая половина — затаится и озлобится. А озлобленный нижний город — это уже не тот электорат, который кормил меня с рук во время паводка. Это — яд.