Лучше — договориться с одним Сапожниковым и сохранить мир, чем принудить двух тысяч людей к послушанию через репрессии.

В Нижнеярске у меня был аналогичный случай в двадцать первом году — когда пригородный посёлок Южный начал ставить незаконные гаражи и огороды на муниципальной земле. Сначала мы с мэрией хотели всё снести. Потом — подумали, посчитали, оценили стоимость скандала (сюжет на местном телевидении, жалобы в федеральную прокуратуру, протесты бабушек с плакатами), и решили: договариваемся. Гаражи оформили как «временные сооружения». Огороды — через аренду за копейки. Посёлок остался доволен. Скандала не было. А закон… ну, закон был — гибким. В Нижнеярске, как и в Бережанске, закон всегда был гибким, когда дело касалось того, что важнее самого закона — сохранения порядка и живых людей на земле.

К вечеру двадцать девятого мая мне принесли новость: на базаре видели незнакомых мужчин — троих, — которые спешно собирали какие-то мешки и грузили на телегу. Телега тронулась по тракту на север, в сторону Нижнего Новгорода. Один из них — хромал на правую ногу (Сёмка Кривой, я догадался), и руки у него были в крови (видимо, упал или его кто-то подтолкнул).

Ни Кашин, ни Зубов этих троих не допрашивали. Телегу никто не останавливал. Они просто уехали.

Тридцатого мая — пятница — было тихо. На базаре — никаких краж.

Тридцать первого мая — суббота — тоже тихо.

Первого июня — воскресенье (заседания в управе не было, торговля на базаре шла как обычно) — тоже тихо. Ни одного прошения о пропажах.

Второго июня — понедельник — исправник Кашин пришёл в управу. Я его видел в коридоре. Он кивнул, зашёл в мой кабинет.

— Павел Андреевич.

— Иван Порфирьич.

— Кражи на базаре — прекратились. Последняя была двадцать пятого мая. За неделю — ни одной.

— Вижу.

— Зубов говорит — залётные ушли.

— Видимо, так.

Пауза. Кашин смотрел на меня. Красное лицо, усы, бритый подбородок, выправка бывшего кавалериста.

— Сами ушли-с?

— Сами, — сказал я. И встретил его взгляд спокойно.

Пауза.

— Павел Андреевич, — сказал Кашин, — я служу в полиции двадцать три года. Я узнаю, когда воры «сами уходят», и когда их «уходят». Это — разные вещи. Первое — очень редко. Второе — чаще. И в этот раз — мне кажется — было второе.

— Мне тоже так кажется, Иван Порфирьич.

— И вы знаете — кто их убрал?

Я посмотрел на него. И сказал честно — в той мере, в какой это было возможно:

— Иван Порфирьич, я могу вам сказать. Но мне кажется, вам лучше этого не знать. Потому что если вы будете знать, вам придётся действовать, а если вы будете действовать, — мы потеряем мир, который с таким трудом сохранили. Я ручаюсь — кражи прекратились и не возобновятся. Я ручаюсь, что никого не убивали, никому всерьёз не причинили вреда. Я ручаюсь, что то, что было сделано, — было сделано по… скажем так… практическому соглашению между людьми, которые отвечают за разные территории города.