— Павел Андреевич, — сказал он, и густой его баритон в тишине кабинета звучал мягче, чем в храме: не торжественно, а — по-разговорному, — я пришёл потому, что хотел поговорить. Не официально, не по делу управы. Лично.

— Я слушаю, батюшка.

Он помолчал. Собрался. И сказал то, чего я боялся услышать все эти два с половиной месяца:

— Павел Андреевич, я за вами наблюдаю с первого марта. Я видел вас на всех литургиях — от той самой первой, траурной, по государю императору, — и до последней, пасхальной, после которой я вас благословил. Я видел, что в начале вы не знали, когда креститься. Не знали слов молитв. Неуверенно прикладывались к кресту. Не могли дочитать «Отче наш» без запинки. Я всё это видел — и молчал. Потому что думал: может быть, горе. Может быть, переоценка. Может быть, человек что-то переживает, и я не имею права ему мешать. И я ждал.

Он замолчал. Смотрел на меня — прямо, тёмными глазами под густыми бровями.

— Потом — паводок. И я увидел другого человека. Того, который стоял в воде с мешками. Того, который разговаривал с Сапожниковым, как равный с равным. Того, который организовал эвакуацию двух тысяч жителей нижнего города. И я тогда подумал: вот оно. Вот — плоды того, чего я не видел. Это — христианские дела, Павел Андреевич. Независимо от того, знает ли человек наизусть «Символ веры» или нет, — дела такого рода возможны только из одного источника: из веры в то, что ближний — это брат, а брат — нуждается в помощи.

Он помолчал. Я слушал — и чувствовал, как в груди у меня поднимается что-то похожее на холод. Потому что я знал, что он сейчас спросит. Я знал это заранее — потому что это был единственный вопрос, который такой человек, как Серафим, мог в итоге задать. И у меня не было подготовленного ответа.

— И теперь я вас спрашиваю, Павел Андреевич, — сказал Серафим тихо. — Без заготовленного ответа. Без церковного стандарта. Вы — верите?

Тишина.

Я сидел и не знал, что сказать. Потому что правда — простая, горькая и в этих обстоятельствах почти самоубийственная — звучала так: я, Алексей Ракитин, был агностиком в двадцать первом веке. Я вырос в семье, где никто не ходил в церковь, окончил университет, работал в администрации, читал Докинза, слушал лекции по биологии, — и я не верил ни в Бога в религиозном смысле, ни в чудеса, ни в загробную жизнь, ни в то, что молитва что-то меняет. Для меня «Отче наш» был культурным артефактом, а не обращением к кому-то.

Но сказать это Серафиму — человеку, для которого вера была стержнем всей его жизни и всего его служения, — значило бы разрушить тот хрупкий мир, который установился между нами после паводка. Он не отвернулся бы от меня — он был слишком умён и слишком добр для этого. Но он — перестал бы меня принимать как «христианского делателя». Перестал бы благословлять. Перестал бы приходить. А Серафим был — одним из трёх столпов этого города (церковь, полиция, деньги), и потерять Серафима — значило потерять один из трёх столпов.