Кашин слушал. Усы его — чуть шевельнулись. Потом — он сделал что-то, чего я не ожидал: улыбнулся. Коротко. Сухо, по-кавалерийски.

— Павел Андреевич, — сказал он, — я служу в полиции двадцать три года, я сказал. Из них пятнадцать — в Бережанске. И я не помню случая, чтобы городской голова заключал такие соглашения и результаты этих соглашений — приводили к прекращению краж. Обыкновенно бывает наоборот: голова пишет циркуляр, Зубов отчитывается, я составляю протоколы, воры продолжают воровать, мы все делаем вид, что работаем. А тут — всё работает. И я — не понимаю как. Но я не буду допытываться. Потому что если вы говорите «ручаюсь» — я вам верю.

— Благодарю, Иван Порфирьич.

— А касательно Зубова… — Кашин замолчал. — Я его перевожу. В следующем месяце. На пристанский стан, дальше вниз по реке. Там — тихо, торговли мало, и он будет меньше вреда приносить. Вместо него — приедет молодой человек, Добросклонов Алексей Степанович, только что из юнкеров. Прямой, честный, неопытный. Мы его подучим. Может быть — станет нормальным приставом.

— Это — хорошая новость, Иван Порфирьич.

— Это — не случайная новость. Я подумал-с о прошлом нашем разговоре, о том, как Зубов отсутствовал на дамбе, о том, что в городе стали говорить. И решил-с — хватит. Губернатор утвердил перевод неделю назад.

— Благодарю вас за доверие.

— Это не доверие, — сказал Кашин, — это здравый смысл. У меня под началом должны быть люди, которые работают. Зубов перестал работать. Значит — пора его менять.

Он встал. Кивнул. Вышел.

Я сидел за столом. И думал: Кашин знал. Не про Сапожникова конкретно, но — про механизм. Про то, что «кражи прекратились» само не бывает. И он выбрал — не допрашивать. Он выбрал — поверить мне на слово. И, что важнее, — использовать момент, чтобы убрать Зубова. Исправник — старый кавалерист, честный в пределах системы — увидел возможность улучшить полицию Бережанска и воспользовался ею. С моей помощью, хотя я не просил.

Ещё один узел развязан. Ещё один союзник сдвинулся ближе.

Тридцать первого мая вечером, когда я сидел в кабинете в управе, готовясь идти домой, в дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл отец Серафим.

Я не ожидал. Серафим в управе — в принципе появлялся редко, только по официальным поводам: молебны, визиты к губернским чинам, дела, связанные с церковным имуществом. А сегодня — просто вошёл, в своём обычном чёрном подряснике, с крестом на груди, с тихим шелестом ткани.

— Павел Андреевич.

— Батюшка. Прошу.

Я встал, указал на стул для посетителей. Серафим сел — не на край, а прочно, как садятся люди, пришедшие надолго. Кашин десять минут назад сидел на этом же стуле. Теперь — Серафим. Разные миры, одно место.