— Павлуша, — сказал он, и в голосе его была — впервые — какая-то усталая нота, — ты — не тот, кто ты был. Мы с тобой десять лет были знакомы, и ты — не такой был. Ты был — слабый. Податливый. Вот прямо перед тобой положишь бумагу, скажешь «подписывай» — подпишешь. А теперь — ты другой. И я — не знаю, что с тобой случилось в этом марте. И не хочу знать. Но я вижу: с тобой как с прежним — не получится. Ты не прежний.

— Не прежний.

— Хорошо. Мир. До лета будущего года — точно. Дальше — посмотрим. Если ты будешь вести себя разумно — мир продлим. Если начнёшь меня стеснять — «пока» закончится, и ты это узнаешь первым. Договорились?

— Договорились, Тарас Лукич.

— Давай.

Он протянул руку — толстую, в перстнях. Я протянул свою. Мы пожали. Рукопожатие было крепким, как в первый раз, но на этот раз — в нём не было попытки сломать пальцы, что я ожидал. Просто — крепкое. Деловое.

— И ещё, Павлуша. Три листочка эти — остаются у меня. На всякий случай. И твоё заявление об моих делах — остаётся у тебя. Симметрично. Это — не недоверие. Это — страховка.

— Понимаю.

— Ну, тогда иди. И не доводи до крайности. Я терпеливый, но у меня терпение — не бесконечное.

Я встал. Поклонился — короче, чем в первый раз, но достаточно, чтобы было понятно: уважение признано. Пошёл к двери.

У двери — обернулся:

— Тарас Лукич. Одно последнее — не как угроза, а как информация. Ту землю, которую ваш зять Козлов когда-то купил у города — три десятины у Лесного оврага. Она вернулась в городскую собственность. Юридически. Оформлено. Решение городской управы, с печатью.

Гордеев замер. Потом — медленно — поднял глаза. В них мелькнуло что-то, чего я не видел весь вечер: изумление. И ещё — быстрый расчёт.

— Когда?

— Месяц назад. Обратный выкуп. Через исправление делопроизводственной ошибки.

— И ты — мне не сказал?

— Я вам сейчас говорю. Чтобы — не было сюрпризов. Земля — городская. Если у вас были на неё планы — придётся их пересмотреть. Я готов обсудить аренду на долгий срок, если это нужно вам для ваших дел. По рыночной цене. Официально. Через думу.

Гордеев смотрел на меня. Не с гневом — с каким-то новым вниманием. Как на загадку, которую он ещё не разгадал, но которая его заинтересовала.

— Козлов — где?

— Он жив. Трезв. В безопасности. И у него — подписанная расписка с двумя свидетелями. Если с ним что-то случится — расписка уходит в губернию. Ещё одна страховка.

— Ты, Павлуша, — сказал Гордеев медленно, — опасный человек стал. Очень опасный.

— Не для тех, кто не мешает городу. А для тех, кто мешает.

— Я — посмотрю.

— И я — посмотрю.