Но я могу — попробовать. В том масштабе, в котором могу. В этом городе. С этими людьми. С этими ресурсами.

Я могу попробовать построить в Бережанске — один кирпичный завод. Одну воскресную школу. Одну нормальную больницу. Одну газету, когда это станет возможно. Одно среднее учебное заведение для рабочих, когда накопится запрос. Одну дамбу, которая не прорвётся. Один водопровод. Один нормальный больнично-амбулаторный пункт. Я могу попробовать вырастить одно поколение детей в этом городе так, чтобы они были грамотнее, здоровее и умнее своих отцов. Я могу попробовать, чтобы одна дочь — моя, Аннушка — получила высшее образование и стала тем, кем она хочет быть. Я могу попробовать, чтобы мой сын Николай — не попал в народовольческий кружок и не оказался на эшафоте или на каторге.

И если это получится — в одном маленьком городе, — то, может быть, кто-то увидит. И повторит. В другом городе. И в третьем. И в тридцатом. И через двадцать, тридцать, сорок лет — таких городов станет достаточно, чтобы из них родилось — что-то другое. Не революция и не империя. А — Россия, в которой люди живут лучше, чем они живут в моём двадцать первом веке. И лучше, чем они жили в этом девятнадцатом. Это, может быть, — наивно. Но это — единственная карта, которая у меня есть на руках. И я её — разыгрываю.

Я остановился. Ещё одна пауза. Я подумал — нужно ли дописывать. Что-то ещё оставалось непроизнесённым.

Последнее — про себя.

За эти четыре месяца я понял одну вещь, которую — в Нижнеярске — не знал. Я там, в своей первой жизни, работал. Много. Упорно. Иногда — хорошо. Но — без смысла. Потому что смысл — это не работа. Смысл — это люди, для которых ты работаешь, и которые — знают тебя. И ты — знаешь их.

В Нижнеярске таких людей у меня было — двое. Коллега Геннадий Палыч, который пил со мной по пятницам, и уборщица Нина Михайловна, которая каждое утро говорила мне «доброе утро, Алексей Дмитриевич» с тем искренним выражением, с каким это говорят только люди, у которых хватает душевной щедрости на всех. Всё. Остальные — были знакомыми. Функциями. Частями системы, с которыми я взаимодействовал формально.

Здесь — у меня сейчас — восемь человек. Сычёв. Вебер. Морозкин. Краснов. Кашин. Серафим. Сапожников. Аграфена Тихоновна. И ещё девять имён, за которые я отвечаю напрямую: Анна, Николай, Прохор, Глафира, Дуняша, Ерофей, Потапов, Потап-старший. И ещё — двести семей нижнего города, которые смотрят на меня снизу вверх и говорят «наш голова». И — две тысячи жителей, которых я прямо или косвенно спас от затопления в апреле.