Я ехал на работу двадцать восьмого февраля две тысячи двадцать четвёртого года, утром, в понедельник. У меня на пассажирском сиденье лежала книга про историю городского самоуправления в России девятнадцатого века — я читал её урывками, в перерывах между совещаниями. Я выехал на трассу, и в меня — во встречной полосе — влетела фура. Я помню — свет фар, скольжение по льду, удар. И — темноту.

А потом — я проснулся здесь.

Снова остановился. За окном — над Бережанском — шла та самая летняя почти-белая-ночь, которую я описывал Анне три дня назад, когда мы ужинали в гостиной. Небо было — бледно-серое, с отдельными звёздами, с намёком на рассвет уже в три часа.

Перо снова пошло по бумаге.

Теперь — зачем я пишу. Главное — не про прошлое. Главное — про будущее.

Я знаю, что будет дальше. Не детально — я не специалист, я не историк, я помню общие контуры, какие помнит образованный обыватель двадцать первого века, читавший учебники и научно-популярные книги. Но я помню — достаточно. Чтобы страшиться.

Через тринадцать лет, в тысяча восемьсот девяносто четвёртом, умрёт Александр Третий — тот самый, чей Манифест о незыблемости я слушал из окна моей спальни в конце апреля. На престол вступит его сын — Николай Второй. Он будет править двадцать два года и приведёт страну к катастрофе, которой — может быть — можно было избежать. Через двадцать четыре года, в тысяча девятьсот пятом, будет первая революция. Через тридцать три года, в тысяча девятьсот четырнадцатом, начнётся Первая мировая война. Через тридцать шесть лет, в тысяча девятьсот семнадцатом, будет вторая революция — и рухнет империя. Через сорок — начнётся гражданская война, в которой погибнут миллионы. Через пятьдесят — раскулачивание, коллективизация, голод в Поволжье, миллионы ещё. Через пятьдесят шесть — массовый террор, миллионы ещё. Через шестьдесят — начнётся вторая мировая, которую в моей стране назовут Великой Отечественной, — и в ней погибнет двадцать семь миллионов человек.

А потом — через семьдесят лет с небольшим — рухнет всё ещё раз. И ещё через тридцать — появится тот самый мир, из которого я пришёл. В котором всё заколочено, но в фундаменте — миллионы могил.

Я это помню. И я не могу это забыть.

Пауза. У меня немного дрожала рука — не от страха, а от того напряжения, с которым люди пишут вещи, которые не могут быть написаны никому, кроме самих себя.

Я не могу — один человек — изменить всё это. Это было бы — гордыней. Один человек в уездном Бережанске не поменяет ход российской истории. Никто один — не поменяет. Это было бы самообман, и если бы я говорил себе это как цель, я бы в какой-то момент либо сошёл с ума, либо сделал что-то отчаянное и разрушил то немногое, что у меня есть.