— Папа, — сказала она, — мне нужно вам кое-что сказать.

— Слушаю.

Пауза. Она набрала воздуха — я видел, как дрогнули плечи, — и заговорила. Тихо, ровно, каждое слово — как камень, положенный в стену:

— Вы другой. Вы изменились. После той ночи — когда кричали во сне. Я слышала — я была за стеной. С тех пор… — она замолчала, подбирая слова, — с тех пор вы не тот. Вы бросили пить — мадеру, которую пили каждый вечер. Вы бросили курить — трубку, которую набивали после обеда. Вы извинились перед Колей — впервые в жизни. Вы подарили ему часы и сказали «прости». Вы ходите в управу к восьми утра — вы никогда не ходили раньше полудня. Вы ходите в нижний город пешком — вы раньше туда не заглядывали даже в дрожках. Вы сидите в управе допоздна. Вы изучаете бюджет.

Она перевела дыхание.

— Я не знаю, что произошло. Но мне кажется… — ещё одна пауза, и в ней — дрожь, едва заметная, — мне кажется, вы стали лучше.

Тишина. Свеча потрескивала. За окном — ветер, тёмный мартовский ветер, и где-то далеко — лай.

— И мне страшно, — сказала Анна. — Потому что я не понимаю, почему.

Я смотрел на неё — на эту девятнадцатилетнюю девушку, которая десять дней наблюдала за мной с точностью следователя и с чуткостью дочери, которая хочет верить и боится, — и я чувствовал то, чего не чувствовал с первого дня: не страх, не расчёт, не профессиональный азарт — а что-то тёплое, неудобное, мешающее дышать. Потому что эта девушка — не стейкхолдер, не кадровый ресурс, не пункт в моём досье. Она — человек, который десять дней смотрел, как её отец стал другим человеком, и единственное, что она придумала, — это прийти и сказать правду.

— Аннушка, — сказал я. И голос — чужой, хриплый, стрешневский — дрогнул, и я позволил ему дрогнуть, потому что в этот момент это было правильно. — Я не могу объяснить. Не сейчас. Может быть — не смогу никогда. Но я обещаю: я буду стараться. Для тебя. Для Николая. Для этого города. Я буду стараться быть… лучше.

Анна смотрела на меня — долго, не отрываясь, — и я не знал, что она видит. Отца, который изменился? Чужака, который притворяется? Сумасшедшего, который несёт околесицу? Я не знал. И она — тоже не знала. Но решение она приняла. Я видел, как оно созрело — медленно, в тёмных глазах, — и как она кивнула.

— Хорошо, папа, — сказала она. — Я буду ждать.

Встала. Пошла к двери. У двери — обернулась:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Аннушка.

Дверь закрылась. Шаги — по коридору, вверх по лестнице, к её комнате. Тишина.

Я сидел за столом — в кабинете чужого человека, при свече, с молитвословом в ящике и двадцатью тремя карточками в потайном отделении — и думал: десять дней. Десять дней назад я проснулся в чужом теле, в чужом городе, в чужом веке. Я не знал ни одного имени, ни одного лица, ни одной привычки того, в кого превратился. Я путал имена, не умел писать, не знал молитв, не узнавал собственных детей.