— Во сколько? — спросил я.

— В семь, как обычно-с.

— Буду.

Сычёв кивнул и ушёл. А я сидел и думал: «Преферанс. Гордеев. Я не умею играть в преферанс». Это была проблема из категории «решить нельзя, можно только обойти», потому что научиться преферансу за шесть часов невозможно — это не покер, где я хотя бы знал правила, а сложная, многоходовая карточная игра со своим языком: мизер, распасы, вист, гора, — и Стрешнев, судя по регулярным проигрышам, играл средне, но играл, и от меня ожидали того же.

Значит — обходной манёвр. Классика кризис-менеджмента: если не можешь выполнить задачу — переформулируй её.

Дом Гордеева я видел снаружи — в первый день, из дрожек: трёхэтажный, с колоннами, самый большой в городе. Изнутри он оказался тем, чем обычно оказываются дома людей, которые разбогатели, но не утончились: дорого и безвкусно. Колонны у входа — чугунные, выкрашенные под мрамор, и краска уже шелушилась. Прихожая — просторная, с чучелом медведя (зачем?) и вешалкой из оленьих рогов (зачем?). Лакей в ливрее — настоящей ливрее, зелёной с золотыми галунами, как в столице, — принял мой сюртук и картуз с поклоном, который был глубже, чем поклон Прохора, и от этого — фальшивее.

Гостиная — огромная, метров шестьдесят, если не больше. Ковры — персидские или притворяющиеся персидскими. Хрусталь — люстра, подвески, бокалы на серванте. Портреты на стенах — сам Гордеев в молодости (мрачный, с бородой), Марфа Ильинична (робкая, с испуганными глазами), и ещё кто-то, похожий на Гордеева, но старше — видимо, отец.

За карточным столом — четверо. И при виде одного из них я понял, почему этот вечер — не просто карты.

Гордеев Тарас Лукич сидел во главе стола — и «сидел» — неправильное слово, он занимал пространство. Огромный — я знал из дневника, что он высок, но не ожидал настолько: метр восемьдесят пять, плечи как у буфета, руки — каждая с мою голову. Живот — не жирный, а мощный, как у борца. Чёрная борода с сединой — лопатой, густая, расчёсанная. Маленькие глаза — умные, подвижные, не упускающие ничего, — и эти глаза смотрели на меня, пока я входил, с тем оценивающим вниманием, с каким хозяин смотрит на работника, который вдруг начал приходить вовремя.

Одет дорого — суконный сюртук тёмно-синего цвета, жилет с золотой цепью (толстой, вызывающей, кричащей «я могу себе позволить»), и перстень — массивный, с рубином, на указательном пальце правой руки.

— А вот и голова! — Голос — бас, от которого стаканы на серванте тихонько звякнули. — Наконец-то. Две недели не видали. Решили, ты помер, Павлуша.