Финансовое состояние Стрешнева:

Доходы (легальные):

— Жалованье городского головы: 3 000 ₽/год

— Торговый доход (лавка? аренда?): ~2 000–3 000 ₽/год (предположительно)

— ИТОГО легальных: ~5 000–6 000 ₽/год

Расходы (обязательные):

— Содержание дома, слуг, детей: ~3 500–4 000 ₽/год

— Долг Цукерману (проценты): ~960 ₽/год (12% годовых на 8 000)

— ИТОГО обязательных: ~4 500–5 000 ₽/год

Свободных: ~500–1 500 ₽/год

Долги:

— Цукерману: 8 000 ₽ (+ набегающие проценты)

— Козлову: 2 000 ₽ (или наоборот — Козлов должен Стрешневу? Непонятно)

Откаты (прекращены): были ~1 500 ₽/год. Больше не будет.

Вывод: без откатов — едва хватает на жизнь. Долг Цукерману — удавка. Гасить его при нынешних доходах — 5–6 лет, если экономить на всём. Или — нужен дополнительный источник дохода.

Я смотрел на эти цифры и думал: любой финансовый консультант двадцать первого века сказал бы — банкрот. Реструктуризация долга, сокращение расходов, поиск дополнительного дохода. Стандартный кейс.

Только в девятнадцатом веке нет финансовых консультантов. Нет реструктуризации. Нет банкротства физических лиц. Есть ростовщик Цукерман, который придёт за деньгами — и которого нельзя послать, потому что он имеет право обратиться в суд, а суд — арестовать имущество. Есть Гордеев, который знает о тетрадке — или догадывается, — и может использовать это как рычаг. Есть Мельников, который нервничает, потому что подряды застопорились. И есть женщина в Москве с пятилетним мальчиком, которая ждёт денег, которых нет.

А ещё — есть город. Двадцать пять тысяч человек, которым я должен починить дамбу, колодцы, мост и каланчу. На три тысячи рублей. Которых тоже, строго говоря, нет — потому что полторы из них обещаны Мельникову на ремонт ратуши, и за этим обещанием стоит Гордеев.

Я погасил свечу. Собрал бумаги. Запер тетрадку в потайной ящик — дома, не в управе. Ведомости — вернул Сычёву. Расписки — обратно в тайник.

Вышел на крыльцо управы. Мартовская ночь — тёмная, безлунная, с ветром, несущим запах талого снега и навоза. Фонарь на Соборной площади горел — один из сорока двух, и он покачивался на ветру, и тени от него бегали по булыжнику, как испуганные собаки.

Ерофей ждал с дрожками. Молча. Терпеливо. Как каждый вечер.

Я сел. Мы поехали домой.

В дрожках, под скрип рессор и цокот копыт, я подводил итоги — не на бумаге, а в голове, в том формате, который в Нижнеярске называл «ночной бриф для себя самого»:

Ситуация: я в теле человека, который три года разворовывал собственный город, задолжал ростовщику годовой бюджет муниципалитета, прижил внебрачного ребёнка в Москве и, предположительно, провернул земельную аферу с городской собственностью. При этом я — этот же человек — должен управлять городом, чинить дамбу, спасать людей от паводка, строить отношения с купцами, полицией и церковью — и делать всё это на три тысячи рублей, не имея ни одного надёжного союзника, кроме трусливого секретаря, который готов помогать ровно до тех пор, пока это безопасно.