Красивая история. Прямо роман — из тех, что продаются в жёлтых обложках на вокзалах.

Я положил письмо обратно и сидел минуту, глядя в окно. За окном — мартовский день, серый, тусклый, с каплями на стекле. Я думал: что с этим делать? Ребёнок в Москве. Пятилетний мальчик, у которого есть мать и нет отца — вернее, отец есть, но он в Бережанске, и он не отвечает на письма, и денег не шлёт, и, строго говоря, он мёртв, потому что в его теле сидит зам мэра из двадцать первого века, которому до этого мальчика нет никакого дела.

Или есть?

Я не знал. Отложил. Пометил в своём мысленном списке: «Московский ребёнок — нерешённая проблема». И перешёл к следующему пункту.

В управу я пришёл к десяти — позже обычного, потому что утро ушло на тетрадку и письмо. Сычёв сидел за конторкой и что-то переписывал — пенсне съехало на кончик носа, рот ритмично двигался: яблоко.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — мне нужны ведомости подрядов. За три года. Все контракты, которые город заключал с подрядчиками, — суммы, объёмы работ, акты приёмки.

Сычёв перестал жевать. Поднял глаза — и я увидел, как за пенсне произошло нечто: не удивление, не страх — а мгновенный расчёт. Он знал. Конечно, он знал — двенадцать лет в управе, каждая бумага через его руки, каждая цифра — в его памяти. Он знал про Мельникова. Знал про откаты. Знал — и молчал, потому что молчание было условием выживания.

И вот теперь городской голова — тот самый, который брал, — просит показать ведомости. Что это значит? Проверка? Ловушка? Или — что-то новое?

Сычёв побледнел. Незначительно — на полтона, — но я заметил. Тринадцать лет кадровой работы учат замечать такие вещи.

— Ведомости подрядов-с? — переспросил он. — За три года?

— За три года. Все. Без исключений.

Пауза. Сычёв снял пенсне, протёр, надел обратно — жест, который, я уже понял, был у него эквивалентом глубокого вдоха.

— Павел Андреевич, — сказал он осторожно, — ведомости — документы внутренние. Если кто узнает, что вы запрашивали…

— Фёдор Игнатьич, — я посмотрел ему в глаза, — я не ищу виноватых. Я хочу знать, как обстоят дела. Чтобы впредь — по-другому. Вы понимаете?

Долгий взгляд. За пенсне — работа механизма. Сычёв взвешивал: риски, выгоды, вероятности. Новый Стрешнев — тот, который приходит к восьми, сидит до ночи, изучает бюджет, ходит в нижний город пешком, — этот Стрешнев говорит «впредь по-другому». Что это значит? Что откатов больше не будет? Или что откаты будут, но другие? Или — третий вариант, самый невероятный — что городской голова действительно хочет навести порядок?