Сычёв решил.

— Как скажете, Павел Андреевич-с.

Ушёл. Вернулся через двадцать минут — с двумя папками, тяжёлыми, перевязанными тесёмками.

— Вот-с. Подряды за семьдесят девятый, восьмидесятый и текущий год. Контракты, акты, расчёты-с.

Я взял. Он стоял.

— Спасибо, Фёдор Игнатьич. Можете идти.

Он не ушёл. Стоял у двери, и в его маленьких глазах за пенсне было что-то, чего я раньше не видел: не осторожность, не расчёт, — а надежда. Маленькая, трусливая, привычная прятаться — но надежда.

— Павел Андреевич-с, — сказал он тихо, — если вы взаправду… впредь по-другому… то я бы хотел, чтобы вы знали: я здесь двенадцать лет-с. И я помню все цифры. Все-с.

Это было предложение. Осторожное, дрожащее, готовое отскочить при первом признаке опасности — но предложение. Сычёв протягивал руку. Не дружбы — партнёрства. Партнёрства двух людей, которые оба знают, что в бумагах нечисто, и один из которых — впервые за двенадцать лет — сказал, что хочет это изменить.

— Я знаю, Фёдор Игнатьич, — сказал я. — И я это ценю.

Он кивнул. Ушёл. Дверь тихо закрылась.

Досье на Сычёва — мысленное, внутреннее: «Фёдор Игнатьич Сычёв. 53 года. Хитрый, осторожный, трусоватый, но профессионален до мозга костей. Знает всё. Боится всех. Но — устал бояться. Переходит от нейтралитета к осторожному союзничеству. Условие: безопасность. Гарантия: результат. Слабое звено: трусость. Сильная сторона: память. Оценка: ресурсный человек. Нужен. Беречь».

Вечер. Кабинет в управе. Свеча — уже вторая, первая догорела. Передо мной — четыре документа, разложенные веером:

Первый — тетрадка Стрешнева. Теневая бухгалтерия. 4 470 рублей откатов за три года.

Второй — ведомости подрядов из управы. Официальные контракты. Общая сумма подрядных работ за три года — 29 800 рублей. Подрядчик — один: Мельников Пётр Ильич. Монополия.

Третий — расписка Цукермана. Долг — 8 000 рублей. Личный. Из проигрышей в карты, если верить дневнику: три записи «проиграл у Гордеева» за полгода, суммы — от 40 до 200 рублей за вечер. Копились. Набрали. Перезанял у Цукермана, чтобы покрыть, — и не вернул.

Четвёртый — расписка от Козлова. 2 000 рублей «в счёт условленного». Что именно «условлено» — я пока не знал. Но в тетрадке Стрешнева, на последней странице, карандашом, мелко: «Козл. — земля у оврага — Г.» «Г.» — Гордеев? Земля у оврага — городская? Если городской голова перевёл городскую землю на подставное лицо за две тысячи — это уже не откат, это уголовщина. Это — каторга.

Но это — потом. Сейчас — итоги.

Я взял карандаш и начал писать — на чистом листе, крупно, для себя: