— Расширить больницу, — сказал он, и голос его изменился: стал быстрее, горячее, с тем лёгким дрожанием, которое бывает у людей, когда они наконец говорят о том, что думали годами. — Вторая палата — отдельная, для инфекционных, чтобы не лежали рядом с переломами. Ещё один фельдшер — или, если мечтать, ещё один врач. Запас хлорной извести — для дезинфекции колодцев. Это — первое и самое важное: продезинфицировать все колодцы в нижнем городе. Это стоит копейки — извести нужно три пуда, по рублю за пуд, — но никто не даёт трёх рублей! — Он почти выкрикнул это, и тут же осёкся. — Простите. Далее. Оспопрививание — принудительное, для всех детей до пяти лет. Вакцина есть, метод известен, Дженнер доказал это восемьдесят лет назад, но в Бережанске половина матерей верит, что прививка — от дьявола. Нужна разъяснительная работа. Листовки, объявления…

Он говорил пять минут, не останавливаясь. Я слушал — и видел перед собой не усталого старика в сером сюртуке, а профессионала, которого заперли в чулан на девятнадцать лет и который наконец выбрался. Каждый пункт — продуман. Каждая цифра — выверена. Этот человек не просто знал, что нужно делать, — он знал, сколько это стоит, сколько времени займёт и почему никто до сих пор этого не сделал.

Потом он остановился. Выдохнул. Надел пенсне.

— Это утопия, Павел Андреевич.

— Утопия — это когда нет плана, — сказал я. — А у вас, Карл Иванович, план есть. Я это вижу. Запишите его. Подробно. С цифрами. Я прочту.

Пауза. Вебер смотрел на меня. Долго. И в его взгляде — я читал это, как читают книгу, — была борьба: девятнадцать лет разочарования против одного разговора с городским головой, который впервые в жизни спросил «а что бы вы сделали, если бы были деньги».

— Вы серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно.

— Деньги — будут?

— Не знаю. Но записка — нужна. Без записки — точно не будут.

Он кивнул. Медленно. Как человек, который решает прыгнуть — и прыгает.

Два дня спустя — двадцатого марта, вечером — Вебер пришёл в управу. Сычёв, увидев его в дверях, чуть не подавился яблоком: земский врач в городской управе — событие, сопоставимое с визитом архиерея в трактир.

Вебер принёс записку — и записка была произведением искусства.

Двенадцать страниц, аккуратным готическим почерком — тем самым немецким почерком, который я в двадцать первом веке видел только в музеях. Заголовок: «О необходимых мерах по улучшению санитарного состояния города Бережанска. Записка земского врача К. И. Вебера». Дата. Подпись. Печать — личная, «Д-ръ К. Веберъ».

Я читал. Вебер сидел напротив — прямой, напряжённый, руки на коленях, — и смотрел, как я читаю, с тем выражением, с каким авторы смотрят на первого читателя: надежда, страх, гордость — всё сразу.