Этот старикан очень энергично жестикулировал, и я слышал его резкий, высокий голос, но слов было пока не разобрать.

Как-то внезапно до меня дошло, что он и есть тот самый местный потешный поэт, от котором я слышал от Коли. Хм! Ну-ка, в самом деле интересно.

Подошел я так аккуратно, чтобы на меня не обратили внимание. Никто и не обратил. Стал слушать.

Сей аксакал говорил следующее:

— Мы с Сережкой в Питере… то есть, в Ленинграде в «Англетере» двое суток гуляли. Дым коромыслом! А здесь в кафе Филиппова…

— Да ты врешь, как всегда, — выкрикнул кто-то из толпы.

Старикан надулся как клоп:

— Кто врешь? Я врешь? То есть, вру. Это я-то?

— А кто же еще! — гоготали в публике.

Дед с достоинством переждал смех.

— Все вы дураки, — заявил он.

— А ты умный, ага.

— Ну, по крайней мере, мы с Сережкой… — начал было выступающий, но его развязно перебили:

— Да ну, Борисов, что ты все талдычишь: мы с Сережкой, да с Володькой, да с Лилькой… А ты свое что-нибудь скажи! Ну?

Так — подумал я. Борисов, значит. Так.

— Свое? — сочинитель приосанился.

— Свое, свое!

— Ладно.

Он вдруг принял горделивую позу, взмахнул правой рукой:

Колосятся созревшие нивы,

На востоке светило встает.

Мне немедленно хочется пива

В пересохший, как мумия, рот.

Член лежит, как Ильич в Мавзолее,

Рядом тихо супруга сопит…

Тут аудитория зашумела, загорланила в несколько голосов наперебой:

— Эй, эй! А ну, хватит! Борисов, кончай. Чего понес⁈ Дурак старый! Тебе-то ничего не будет с твоей справкой из дураковки, а нам враз контрреволюцию пришьют. Заткнись!

Тот умолк, но ухмылялся самодовольно. Насчет справки — я подумал, что крикуны наверняка правду говорят. Горе-поэт живет с этим документом, который как-то облегчает ему жизнь.

— Еще рассказать? — старец явно вдохновился.

— Только без политики всякой, — предупредили его.

— Ладно. Философская лирика!

От такого объявления, признаться, и меня разобрало. Как выглядит философская лирика? Послушаем.

Чтец начал со зловещим подвыванием:

Море нечисти бурно кипело во мгле,

И на море том трон возвышался.

Изумруды, алмазы сияли на нем,

И на нем сатана восседал!

Сатана был прекрасен, как старый козел,

Как волдырь на макушке у ведьмы…

Ну, здесь хохот заглушил все, что дальше было. Возможно, и прозвучали какие-то строки, но мне узнать их было не суждено. Простодушные зрители ржали до колик в животе, и декламатора стали угощать пивом, воблой и тому подобной чепухой — заслужил. У него же на пиве была, видать, какая-то упорная фиксация, потому что он провозгласил так:

Я Евгений Борисов, поэт.

На вопросы смотрю всегда прямо, не криво.