И посмотрел на меня.

— Конечно, — спокойно сказал я. — Конкретику я изложу, если придем к взаимопониманию.

— Тогда у меня все, — Гена сел.

Мне показалось, что главарь сделал крохотную паузу, прежде чем дать слово следующему.

Или не показалось?

— Фордзон, — объявил Кучер.

Что-то неуловимо изменилось за столом. Что?

Я стремительно анализировал ситуацию.

Фордзон не встал, а вскочил.

— Не знаю, чего этот фраерок вам лепит тут. И чего вы слушаете. Да это же базар гнилой! Да, может, он и не фраерок вовсе? А мент закрашенный. Надо бы его прощупать как следует. Чтобы правду заговорил, как газета «Правда». Да я по роже по его вижу, что это липа все! Разводит он нас на пустышку, думает, мы не увидим его сказки!

Он старался говорить жестко, агрессивно, но я видел, что он искусственно нагнетает накал, разжигает себя. Что этой злой речью хочет отвлечь слушателей от себя.

Так! Надо взять это в расчет.

Я никак не отреагировал на обвинения. Сидел с равнодушным видом, будто поток предъяв никак меня не трогает.

Кучер перевел взгляд на меня:

— Что скажешь?

Я пожал плечами:

— Дело ваше. Я сказал: захотите участвовать — буду рад. Нет — разошлись бортами, как в море корабли, и шито-крыто. А насчет вашего компаньона… Я не знаю, чего это он вдруг закипел, как самовар. Это уж вы у него сами спросите. Пусть пояснит.

Странная улыбка зазмеилась на тонких губах Кучера.

— Слышь, Фордзон, что говорят? Что закипел ты не по делу. А?

Тот на миг лишился дара речи. Глаза выкатились.

— Да ты чо, Кучер? — даже не прошептал, а как-то просипел он. — Ты что, этому бесу поверил? А мне не веришь, что ли?

Главный посмотрел на подчиненного. Глаза нехорошо сузились.

— Поверю всякому зверю, — сказал он раздельно. — Волку, ежу. А тебе погожу. Ты не волк, не еж. Ты крыса. Понял?

— Чо⁈

Этот глупый вопрос стал последним словом бандита.

В общем, я был готов ко всему, но даже для меня дальнейшее стало внезапным.

Движенье Гены было мгновенным. И я понял, откуда взялась кличка. Точно молния пронзила его — он вскочил, а в руке заточка с длинным жалом.

Удар!

Жало заточки вонзилось в грудь Фордзона. Точно в сердце. И еще раз. И еще. И все это — секунда, не больше.

Меня поразило лицо Момента. Исчез столичный денди с напомаженным зачесом, с идеальным, по линеечке пробором. Будто оскаленная маска злодея, невесть откуда взявшись, прилипла к лицу. И зачес растрепался, пробор исчез. Ударив в третий раз, он с силой выдернул лезвие из плоти с противным, чмокающим звуком и умелым локтевым ударом врезал Фордзону по зубам.

Тот завалился назад без большого шума. Я не видел, что там с ним, но слышал какие-то невнятные звуки — последние бесплодные усилия духа, расстающегося с телом. А затем стихли и они.