Кстати, входить в стены и запертые двери она перестала. Ну… с третьей-пятой попытки. Боль ей не нравится, помните?
Сейчас Дита-Кристина наслаждалась вишневым вареньем — наложила его в мисочку и аккуратно макала в него сухарные палочки. Ее собственное изобретение — похожие на обычные сухарики… ну, обычные для двадцать первого века, только какие-нибудь «кириешки» это короткие палочки в несколько сантиметров, а тетя Анфия, по просьбе Диты, нарезала хлеб длинными полосками чуть ли не в двадцать сантиметров. И вот этот супер-сухарик она макает в варенье… а потом… тщательно облизывает… розовым язычком… и алыми губками…
— А Кристина жульничает, она хочет в очереди первой стать, — противным голосом сказала Аглашка. Уже не петрушечье-противным, а своим собственным противным.
— А кто-то в кости жульничает, чтобы первой в очереди стать, — Дита задумчиво оглядела сухарик и медленно… медленно… слизнула с него капельку варенья..
Ну, кто жульничает, это и так поня…
Так. Стоп.
— В какие еще кости?!
Вы когда-нибудь видели сразу пять пар совершенно невинных глаз? А я видел.
* * *
— Вот, на тридцатое августа. Подойдет?
— Вполне.
Старик-писец обмакнул перо в чернила, склонился над массивным фолиантом, в который вписывались все прибывающие в город — и теперь в этой книге красовалась надпись, что в год 7174-ый, тридцатого августа, прибыла в Мангазею девица Кристина Гаврилова.
Всё. Теперь, если кто-то вдруг заподозрит, что моя блондинистая бесовка имеет какое-то отношение к исчезновению бесовки морозовской — то фиг. Официально она здесь уже почти неделю, прибыла с очередным караваном. А вовсе не появилась ниоткуда аккурат в тот день, когда исчезла боярская бесовка. А что ее до этого никто не видел… Ну так люди невнимательны, я что, виноват, что ли? По бумагам она приехала тридцатого августа. А что написано пером — не вырубишь топором. Причем, в данном случае — буквально. Старик-писец — обычный человек, ограниченный пятью Словами, но те Слова, что он знает, достаточны для того, чтобы никто не мог из этой книги ничего стереть и ничего постороннего в нее вписать. Только он сам. Впрочем, за небольшую плату он согласится это сделать.
Я задумчиво посмотрел на исписанные четкой аккуратной вязью листы.
— Макар, — обратился я к писцу, — Могу ли я теперь взглянуть на «Летописец»?
— Ничего в нем менять не буду!
— Ничего в нем менять и не надо. Мне только записи посмотреть. За пятидесятые годы.
— Охти ж мне… Это ж искать надо… Дела-то давние…
На стол перед писцом Макаром лег аккуратный мешочек, приятно звякнувший серебром. Уж поверьте подьячему — опознавать сумму, не заглядывая внутрь мешка, учишься очень быстро.