Когда до Аглашки дошло, что я с ней не буду делать НИЧЕГО — она издала такой вопль, что за дверью шарахнулись и кто-то упал. А нечего подслушивать!
Аглашка рвалась и рычала, явно желая задушить меня своими собственными руками покусать своими собственными зубами, чтобы отомстить за проведенный мною моральный террор. Кровать скрипела, как парусник в шторм, что, вкупе с рычанием и мычанием, создавало настолько жуткий звуковой фон… Я перевернул страницу и хихикнул, представляя испуганные лица остальных заговорщиц, воображающих невесть что. Хотя, чего их представлять — вон, сквозь стену просунулась голова Диты, с глазами настолько круглыми, как будто их циркулем чертили. Она ошарашено поглядела на происходящее — и упала, катаясь от хохота.
Но это бесовка. А остальным-то не видно!
Дождавшись, пока Аглашка успокоится и промычит что-то успокоительное сквозь платок, я повернулся к кровати и наклонился над ней:
— Аглашенька, подумай, пожалуйста и вспомни: не помнишь ли ты главаря разбойничьей ватаги, который примерно год назад умер или погиб, но об этом никто не знает?
У меня, между прочим, есть СВОЙ план разведки Дома.
Глава 4
С моральным террором нифига не вышло. С Аглшки — как с гуся вода, когда я ее отвязал, она долго возмущалась, но тихо, явно предвкушая, как сейчас расскажет остальным девчонкам о том, каким жестоким пыткам я ее подверг. Собственно, на такой итог я и рассчитывал — чтобы другие опасались плести интриги, не зная точно, чем им это грозит.
Не сработало, ни у Аглашки, ни у меня. Оказывается, бесовка давным-давно придумала способ общения с девчонками, которые ее не слышат и не видят. На предметы-то она может воздействовать, пусть и только на легкие. А уголь, которым можно писать на доске — это легкий предмет. В общем, они давно переписываются, поэтому, когда Дита призналась, что видела всё, что происходило с Аглашкой, они быстро выпытали у нее, что творилось в комнате. Так что, если произойдет еще один приступ инициативы — придется придумывать что-то другое. Вправду пороть, что ли?
Но это — дела вчерашние, а сегодня у меня дела другие. В Кремле. У губного старосты.
* * *
Здешний погибельный староста, Иван Васильевич, в противоположность своему тезке — которого в этом мире и не существовало — грозным не был. Ну, по крайней мере — не выглядел. Мягкий и добрый начальник полиции — существо по определению небывалое.
Огромный мужик, в красным с золотом кафтане, с широким круглым лицом, обросшим короткой окладистой бородой, рыжеватого оттенка. Тяжелые веки чуть прикрывали глаза, как будто он дремал на ходу. Правую половину лица пересекал шрам от ножа — уж шрамов я во время службы в Приказе навидался — отчего правый глаз, через который шрам тоже проходил, выглядел совсем зажмуренным, и староста выглядел так, как будто всегда прицеливался.