Дита. Четвертая. Бесовка. С ней проще всего — она просто развлекается. И навряд ли ко мне у нее любовь, скорее — та самая благодарность, за подаренное тело, за возможность наслаждаться жизнью. И все равно — она расстроится, если я выберу не ее.
А не выбрать никого — я сам расстроюсь.
Блин!
Я вцепился руками в волосы и замычал:
— Что делать? Что мне делать?
Все проблемы меня, как будущего боярина, кажутся сейчас такими мелкими и незначительными, по сравнению с огромной проблемой — КОГО ВЫБРАТЬ?
— Я знаю, что тебе делать, — тетя обняла меня за плечи, — Тебе нужно лечь поспать. Отдохнуть, может быть — пару дней. Здесь, в этих подземельях нас никто не найдет. А потом, на свежую голову — просто поговорить с девочками. Иди, ложись…
Тетя прижала меня к себе и тихонько шепнула на ухо:
— Но, если ты захочешь, чтобы любящая тетя тебя научила…
Она хихикнула, совершенно по-девчоночьи. Вот… вредная тетка!
Я вышел из ее комнатки и побрел по туннелю к себе, в свой отсек. И остановился у одной из дверей.
За которой кто-то плакал.
Глава 40
Кто там жил из моей команды, в этой маленькой комнатке, в подземельях рода Осетровских -я не помнил. Но зато я четко помнил одно: это МОЯ команда. И если что-то случилось — то неважно с кем.
Коротко постучав, я открыл дверь.
Аглашка подняла на меня свои заплаканные глаза…
А потом произошло чудо. Без всяких Слов и без всякой магии, одно из тех чудес, на которые способны только женщины.
Быстрые движения руками, раз-раз-раз — слезы стерты — и на меня смотрит безмятежное улыбающееся лицо. Как будто здесь никто и не плакал только что и вообще — счастливее человека и не найдешь. Меня кольнуло неприятная мысль — может, Аглашка уже давно вот так плачет втихую? А я, слепой балбес, этого не замечаю? Может, моя команда вообще — страдает? Может, они хотят тихой спокойной жизни, любви, семьи и верности, мужа и детей, а не вот это вот всё, не вот эти вот приключения со всякими подьячими?
Нет, наверное, все же нет. Я, может, и не самый внимательный мужч… юноша, но я, в конце концов, не самый плохой подьячий. Нас учили, нас хорошо учили и если бы я не замечал ранее признаков вот такого психологического надлома — мой покойный учитель, дьяк Алексей, об меня бы не одну палку изломал… и не две, как было.
С Аглашкой что-то случилось вот буквально только что.
— Викешенька, ты чего пришел? — веселый голос, широкая улыбка, глаза… А глаза настороженные. Как будто я должен принести ей плохую новость. Какую-то.
— Услышал, как ты плачешь, — не стал ходить кругами я. Я не белая акула и не торпеда.