Слева к ним спешил третий полицай с наганом в руке.

Я вскинул винтовку. Выстрел!

Третий рухнул в желтую траву.

«Четвертый! Рекс, где четвертый⁈»

«Сбежал…» — мелькнул отрывок мысли Рекса, поглощенного борьбой с противником.

Тому удалось изловчиться, замахнуться винтовкой. Еще миг — и псу бы несдобровать.

Но я успел раньше.

На реконструкторских слетах в числе прочих элементов военного дела мы активно отрабатывали приемы армейского рукопашного боя. В том числе с применением подручных предметов. Штатное оружие пехотинца — не только огнестрельное оружие, но и холодное. Режущее, колющее, бьющее. Штык, приклад, ложа — все это четко работает в бою.

Итак, я успел раньше.

Перехват трехлинейки из положения «стрельба» в «прикладом бей». Мгновенный, без замаха удар прикладом по дуге. В надбровье, между виском и лбом.

Голову врага болтануло, он взмахнул руками, выронил оружие и свалился набок. Рекс отскочил.

«Спасибо, хозяин!»

«Тебе спасибо, брат».

Подбежали наши. Мишка с Иваном. Василий Михайлович чуть отстал. Угнаться за молодыми ему было трудновато.

— Ну, что тут? — задыхаясь, спросил он.

— Два трупа, — доложил я. — Один язык. Один вроде бы сбежал, но это не точно.

— Сейчас уточним.

Василий Михайлович слегка пнул упавшего, находящегося в состоянии «грогги»:

— Эй, ты! Слышишь?

— Допустим, — съехидничал Мишка.

Михалыч грозно зыркнул на него. Но промолчал. Пленный заворочался, пытаясь встать и, видимо, не очень соображая, что с ним.

— Это… — пробормотал он, — это чего?..

— Это власть советская, — сурово заявил Воронов. — Которую ты предал, гнида.

— Я… не предавал, — с трудом проворочал языком полицай.

— Ага, рассказывай басни, — встрял Мишка. — Небось, вприпрыжку побежал немцам под хвостом лизать.

Поверженный, кажется, начал осознавать ситуацию. Морда у него была грубая, как говорят — топором рубленая. И вот на этой морде с кровоподтеком над бровью выразились страх и смертная тоска.

— Не, — попытался возразить он, поднимаясь, — не бежал. Пришли, насильно забрали…

Мишка презрительно сплюнул:

— Ага. Кого ни встреть из этой братии — всех забрали, всех заставили. Никто не виноват! Всех пожалеть надо. Прямо заплакать.

— Понять и простить, — вполголоса заметил я.

— Во-во, — ухмыльнулся Лукашин.

Предатель глубоко, со всхлипом вздохнул, заговорил плаксивым голосом:

— Да нет, мужики… Ну я правду говорю…

— На хрен нам твоя правда, — грубо оборвал Михалыч. — Засунь ее себе куда-нибудь поглубже. Ты давай другую правду скажи. Как вы сюда пошли? С какой целью? Кто приказал?

— Вот. Вот этот, — пленный заговорил куда живее, показывая на покойника с наганом. — Он велел. Такой гад! Он в Тимошкино старуху расстрелял. Сволочь!