«В том числе».

Точность формулировок — для меня святое. Не могу я соглашаться с шаткими истинами.

«То есть, это не совсем одно и то же?»

«Именно так. Эксперимент — больше, чем проверка…»

И постарался донести до пса тонкости понятий. Рекс — молодец, конечно, он все хватал на лету, все понимал:

«Ясно. Значит, проведем эксперимент».

«Да».

Рекс мысленно поворчал. И молвил:

«Хозяин, мне Веревкин не нравится».

«Почему?»

«Темный он какой-то. Закрытый. И как будто боится чего-то».

Я мысленно нахмурился. Чутью Рекса я доверял абсолютно.

«Учту, — сказал я. — Буду за ним приглядывать. Все, брат, спать».

«Спокойной ночи, хозяин».

Сон нашего кентавра — тоже феномен. Мы взаимно погружали друг друга в очень глубокий, целебный сон, прибавляющий нам сил. Оба впитывали энергию природы. Родного русского леса. Правда, чем прочнее наступала зима, тем труднее было это сделать — но все же прилив сил был. Через четыре-пять часов такого сна я вскакивал заряженный по «не могу», чувствуя, что готов согнуть весь мир в дугу.

Ну и сейчас в четыре утра проснулся бодрый, ясный, услыхал от Рекса:

«Доброе утро, хозяин!» — ответил тем же. Растолкал Веревкина:

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

Залихватская бодрость распирала меня, хотелось шутить, даже дурачиться.

— Слушай, — внезапно осенился я, — а как тебя зовут?

Веревкин был настолько невзрачный тип, что мне до сих пор не поинтересовался его именем. А может, он и говорил, да я забыл.

— Меня-то? — он вяло собирался, никак не отреагировав на «графа». — Серафим.

— Шестикрылый?

— Чего?..

— Нет, ничего. Имя, говорю, красивое.

— Да у нас пол-деревни такие. Януарий, да Гермоген, да Каллистрат…

Староверы какие-нибудь — подумал я, но вникать не стал. Спросил Рекса:

«Не врет, как считаешь?»

«Не похоже».

Ну и ладно — решил я. Серафим, так Серафим.

— Готов, херувим? — беззлобно понизил я его в ангельском чине. Но он, видно, этого не понял.

— Готов…

«Рекс, бывай! Скоро увидимся».

«Давай, хозяин! Я всегда буду стараться с тобой быть. Всегда. Каждую минуту. Как получится, но изо всех сил!»

«Верю, брат. Я тоже. Ну, жди, я пошел. Долгие проводы ни к чему. А связь будем держать по возможности».

И мы с Веревкиным пошли, таща взрывное оборудование. Сбор как всегда — у медпункта. Бодрствовал и доктор Тарасов, давал наставления и снабжал препаратами:

— Обезболивающее… А вот это таблетки для бодрости, — он вручил Никонову какую-то трубочку. — Но это на крайний случай. Совсем на крайний.

— Трофейные? — спросил Никонов, разглядывая упаковку. — Что, марафет какой-то?

— Ну… — замялся медик, — в известной мере. Но если не злоупотреблять, то ничего. А бодрость духа поднимет. Но повторю: на самый крайний случай. Немцы уже лет пять как это делают. Фирма «Теммлер Верке».