И тут же выстрел с другой стороны дома. Звон битого стекла.

На крыльцо в панике вылетел другой полицай. Ему хватило одиночного.

Вообще-то у немецких «машиненпистоле» нет отдельного режима одиночного огня. Но темп стрельбы искусственно снижен. Поэтому быстрое и умелое нажатие на спуск дает одиночный выстрел.

Так я и стрельнул. И предатель, поймав пулю, скрючился в три погибели, свалился с крыльца головой вперед.

Тут гулко хлопнул взрыв-пакет Минюка. В открытой двери полыхнула вспышка.

— Партизаны! — истошно взвизгнул кто-то в глубине дома. — Партизаны, с-сука!..

— Вперед! — зычно крикнул Самсонов. — За Родину! За Сталина!

И сам ринулся вперед, обогнав меня.

Там, где первая группа, уже шла отчаянная обоюдная пальба.

Старлей взбежал на крыльцо, а навстречу ему выскочил ошалелый полицай с трехлинейкой с примкнутым штыком. Чем сразу обозначил преимущество — ему сделать разящий выпад было быстрей, чем Самсонову нажать на спуск… Но не дано.

Выстрел сбоку — из башки изменника хлестнул фонтан кровавых брызг, а самого кинуло вправо, и он по инерции улетел через ограду крыльца в траву.

Это Кузьмич стремительно пришел на помощь с другого фланга. Ему так стрельнуть — что сморкнуться. А пуля трехлинейки — такая балда, от которой череп разносит как фанерную коробку.

А Самсонов первым ворвался в дом, врезал куда-то очередью, вызвав пронзительный предсмертный вопль кого-то невидимого мне. Я вбежал следом в полумрак — в доме было почти темно.

Вот тут как-то странно: провал в памяти. Видно, она, память, в режиме стресса начисто выжгла эпизоды схватки в помещении.

Помню, как вбежал, помню, как Самсонов прикладом ППД жестко вломил кому-то в рыло — и прочерк.

И сразу: сижу над связанным человеком, кто-то светит сверху электрическим фонариком, я пытаюсь распутать чертовски тугие узлы и приговариваю:

— Сейчас, сейчас, брат, погоди чуть-чуть…

И Рекс рядом. Взволнованно дышит, язык чуть не до полу висит.

«Ты как здесь? Я что велел⁈»

«Я с тобой, хозяин. Где ты, там и я».

«Ладно, — я мысленно рассмеялся. — Все в порядке с тобой?»

«Да».

Про себя я уже понял, что в норме — не ранен, даже не царапины.

— Руку, — глухо проговорил связанный. — Руку больно, левую…

Я дергал и тянул узел — и все без толку.

— Дай-ка, — сказал голос надо мной, и свет фонаря изменился.

Это был сержант Минюк. Правой рукой держа фонарь, он левую с ножом НА-40 протянул вниз, зацепил лезвием веревку, не сразу, но распорол ее, а дальше пошло легче. Пленник поднялся, сбрасывая с себя остатки пут.

— Растянул, что ли, руку, — глухим голосом произнес он. — Но вывиха, похоже нет…