— И то верно, — он зябко встряхнулся. — Вот только холодно.

— Ничего, солнышко уже взошло. Туман быстро рассеется. Давай, спи.

Вроде бы педагогика сработала. Он лег, поежился, но затих. Надеюсь, задремал.

А мы с Рексом продолжили нести службу. Но происшествий не было. Рассвет брал свое, туман редел. Потом — восход, еще лучше стало. Где-то без четверти восемь проснулся Игнатий Кузьмич: у него свой внутренний будильник сработал.

— Стоим на карауле? — зевнув, спросил он.

— Стоим, — бодро ответил я. — За время службы происшествий не случилось.

— Ну и слава те, Господи… Пойду костерок налажу. Встанем, оправимся, поедим, да и в путь.

И расторопно приготовил все для костра. А вскоре и мне пришлось кричать:

— Отряд, подъем!

Самсонов вскочил первым, энергично растеребил всех. Запылал костер, мы перекусили и двинули в путь.

Обошлось без приключений, разве что шли помедленнее, все-таки навьюченные, да и новичкам трудновато было держать темп Игнатия Кузьмича. Рекс очень добросовестно нес свои дозорно-охранные задачи, и мы с ним ментально не расставались. Он сообщал мне об учуянных им зверях, но все это была лесная мелочь, иную из которой он поймал и слопал. Я поощрял:

«Питайся, друг, питайся. Партизанский паек сам видишь, какой. На нем не разбежишься».

Почти к полудню добрались до ручья. Долго и жадно пили, перекусили без костра, сухим пайком. Очень умеренно. Так же умеренно отдохнули. Самсонов никому не позволил залеживаться.

За время марш-броска все как-то привыкли к Сидорову. Хотя своим, конечно, он не стал. Никто с ним и словом не обмолвился, и стена отчуждения вокруг него была. Но и арестованным он больше не был. Так, чужак, который случайно оказался среди своих. И даже пожрать ему сунули — молча, без слов. Повязку свою он давно выкинул. И теперь вроде бы такой же, как все. Да не такой. Все равно вокруг него была пустота. Как будто перестал быть врагом, но не стал человеком. Так, рабочая сила. Навьючили на него пару рюкзаков — и пусть тянет.

Последний отрезок пути проделали побыстрее. Вот и восточный пост. Здесь нас по всем правилам окликнул односельчанин Кузьмича дед Федот — какой-то бесцветный старикан, который поперся в отряд вслед за земляком. Но если Игнатий Кузьмич на самом деле ценнейший человек, артист своего дела, то этот Федот — никто, пустое место. Кузьмич его почему-то недолюбливал, но если уж тот пошел в партизаны, так пошел. Какая-никакая польза будет. По крайней мере, караульную службу он нес исправно, нас окликнул, как полагается. Хотя Самсонов к чему-то придрался, но скорее для проформы.