— Ладно, ладно, — наконец заговорил он, кривясь. — Пустите. Не буду… Ну, пустите, говорю!

Старлей велел Минюку отвести пленного «в наше расположение», как он выразился:

— Глаз с него не спускать!

— Есть, — козырнул сержант. Ткнул Сидорова в спину:

— Пошел, недобитый.

Тот, сутулясь, побрел в «расположение», сопровождаемый сержантом и красноармейцами. Старший лейтенант обратился к нам, партизанам:

— Вы четверо, — сказал он, имея в виду Василия, Матвея, Илью и Петра Петровича, — со мной. Остальным товарищам отдыхать. Подробный разговор — завтра.

Он повел этих четверых к штабной землянке, а на меня тут же насел Мишка:

— Здорово, во-первых!

— Здорово.

— Слушай, а чего это меня не взяли в вылазку? Вас с Ванькой взяли, а меня нет⁈

Иван, стоявший рядом, сдержанно улыбался.

— Ну, Миша, — резонно возразил я, — это уж не к нам вопрос. Спроси начальство свое.

Мишка обиженно засопел. Мне кажется, он и сам смекнул, почему: не понадеялись на него. Характер балабольный и раскиданный. Желания, задора хоть отбавляй, а вот сосредоточенности и внимательности нет.

— А ну его, это начальство, — проворчал он. — Придирается только.

Здесь уж я возмутился:

— А ты на себя в зеркало не смотрел? В переносном смысле, конечно. Подумай, почему тебя не стали брать? Пораскинь мозгами на досуге.

— Так я ему давно говорил, — неожиданно сказал Иван. — Что надо серьезней быть.

Мишка огрызнулся, но был смущен. Задумался над товарищеской критикой. Что уже хорошо.

«Что, брат, — обратился я к Рексу, — велено отдыхать, значит, идем отдыхать?»

«Да, хозяин,» — весело откликнулся он.

И ничего в этом ответе не было от той хтонической ярости, что захлестнула его три минуты назад. Видимо, у собак такой переброс эмоций происходит молниеносно. Мгновенная вспышка — и мгновенное остывание. Мы, люди, так не можем. Кипим еще долго. А у них — легко. «Всех порву!» — а через секунду: «Жизнь прекрасна!»

Я потрепал Рекса по холке:

«Идем, братишка. Отдых мы заслужили».

Пришли в знакомый второй взвод — там временные сослуживцы забросали меня расспросами про экспедицию. Я отвечал сдержанно, ссылаясь на то, что «завтра все узнаете, не буду забегать вперед».

И оказался прав с этим прогнозом.

После завтрака командование объявило общее построение. Все выстроились в шеренгу — за исключением, разумеется, несущих караульную службу. Тут послаблений быть не могло.

Итак, почти все. В боевом охранении было десять человек. В строю стояли пятьдесят четыре, включая поварскую команду: Лукерью с Тосей. Точнее, пятьдесят три. Один — Сидоров — стоял вне строя, на отшибе. В «петушином углу», как сказали бы в России двадцать первого века. Он пока был изгой, которому предстояло заслужить право быть наравне со всеми.