— Забирай, — согласился Денисов. — А после завтрака соберемся у меня. Решим.

Весть о страшном событии облетела весь отряд с рассветом. Через полчаса после подъема все знали о случившемся. Антонина не показывала носа из шалаша, а Лукерья жестко заявила моралистам и просто любопытным:

— Не лезьте к ней сейчас. Конечно, девка глупость сотворила. Но это не ваше дело. А кто сунется — сразу говорю: вот так поварешкой в лоб и влетит!

С преступлением в отряде столкнулись впервые. Все были ошарашены. Но если рядовые партизаны только изумлялись, то руководству пришлось решать задачу посложнее. Срочно создавать самодельные органы военно-полевой юстиции, никакими Уставами не предусмотренные. Денисов, Самсонов и Масленкин уединились в штабной землянке, где совещались больше часа.

За это время я свое обещание выполнил: постарался разъяснить Рексу идиомы про резьбу в голове и «шерше ля фам». С первым затруднений не возникло, а вот насчет второго — пес никак не мог взять в толк, что люди, оказывается, говорят на разных языках. В собачьем сознании это укладывалось со скрипом.

«Как так, хозяин? Вот я любого пса пойму. Даже волки — и то я их понимаю. А вы, люди, не можете друг друга понимать? Как так⁈»

«Ну, мы все же по-другому устроены. Сложнее. И нас очень много на Земле. Людей. Когда-то мы разучились понимать друг друга».

«Это странно».

«Конечно. Ты же видишь, что люди устраивают? Войны. Истребляют друг друга».

«Почему⁈»

«Эх, брат! Если б я знал — почему? Я только и спрашиваю себя об этом. Наверное, мы не можем разобраться сами в себе. Нужны века, чтобы мы смогли сами себя понять».

«Века? Это что такое?»

Эх, черт! Опять я попал в объяснительную ловушку. Но что ж делать.

«Века? Это очень, очень, очень долго. Длинное время. Понял?»

«Стараюсь понять,» — неуверенно ответил Рекс.

Наконец, руководство закончило совещаться, вышло из штаба.

— Командиры подразделений, ко мне, — велел Денисов. И когда те подбежали к нему, приказал: — Собирайте своих. Общее построение. Женщин не надо. Пусть остаются у себя.

Через пять минут отряд был построен. Все знали, зачем общий сбор, все были потрясены до потери слов. Что тут сказать? Да ничего. Только молчать и ждать, что будет.

Выстроились в зловещем безмолвии. Слышно было, как подвывает ветер в вершинах крон.

Трое красноармейцев с сумрачными лицами вывели и поставили перед строем Синякова. Он был небрит и бледен, смотрел вниз, страшась поднять взгляд. Руки связаны.

Тишина как будто стала еще тише.

Денисов откашлялся.

— Товарищи бойцы и командиры! — громко объявил он. — Мне тяжело говорить… Но приходится признать, что у нас в отряде произошло преступление. И не просто, а самое тяжкое, какое только может быть. Убийство. Вот он, преступник, перед вами, — голос стал резким, злым.