Тот потупился еще сильнее. Командир продолжил:

— Этот гад, он из… из…

— Низменных побуждений, — подсказал Самсонов.

— Из низких побуждений убил своего боевого товарища. Нашего. Подло, по-хулигански. Ножом в спину.

Неясный ропот прошелся по строю.

— Товарищи партизаны, — Николай Семенович заговорил негромко, даже печально. — Честно: я никогда не думал, что у нас в отряде такое может быть. Однако, случилось. Вы понимаете, что этому нет прощения. Что мы здесь как одна семья, мы должны все друг за друга стеной стоять, все мы тут братья, — он слегка запнулся, — братья и сестры. И братоубийство — это смертный грех…

Тут командир вновь споткнулся, ощутив, что заезжает в библейские аллюзии. А в эти глубины лучше не лезть. И круто переложил руль:

— Товарищи! Боевые друзья! Мы собрали военно-полевой трибунал. Рассмотрели дело подсудимого Синякова, обвиняемого в убийстве. И вынесли приговор: расстрел. Нет прощения таким гадам! Убийцам не место в нашем отряде, в нашей боевой семье. Сорную траву из поля вон!.. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Красноармеец Савенко!

— Я! — выкрикнул один из троих. Все они были рядовые, но он, видать, за старшего.

— Привести приговор в исполнение.

— Есть!

Красноармейцы схватили осужденного, потащили в сторону. Он вдруг очнулся:

— То… товарищ командир! Николай Семеныч! Последнее слово! Товарищ старший лейтенант! Последнее слово!

Бойцы толкнули его к старой сосне, сами отбежали назад метров на пять.

Приговоренный упал на колени:

— Братцы! Пожалейте! Христом-богом… Я исправлю! Все что хотите! Любое задание. Все сделаю! Хоть на верную смерть пошлите…

— Огонь!

Залп хлестнул коротко и страшно. Убийцу швырнуло наземь, как тряпочную куклу.

Ни крика, ни судорог. Все.

Мгновенье смертной тишины. Как будто время замерло.

Бойцы с лязгом передернули затворы трехлинеек, выбрасывая стреляные гильзы. Время вновь потекло.

— Отряд, р-разойдись! — скомандовал Денисов. — Приступить к исполнению обязанностей.

Убийство и расстрел произвели потрясающее впечатление. Отряд изменился. Все как-то стали строже, сдержаннее. Если какая штатская расхлябанность среди партизан прежде и была, то отныне все сдуло. И как-то все на самом деле ощутили, что мы — не просто люди, грозной силой войны оказавшиеся посреди лесной трясины, а братья и сестры. Одна семья. Что все за одного, один за всех — это не просто слова, а плоть и кровь нашей жизни. Что нам надо забыть все то дрянное, что живет в душе каждого из нас. Трусость, жадность, зависть, неприязнь к соседям — все это есть в нас, куда же деваться. Но сейчас это надо похоронить в себе. Напрочь! Захлопнуть крышку так, чтобы ни одного дьявольского флюида, ни звука оттуда не было.