— Курицу сам резал? — с подозрением спросил Коркмас.

— Сам-сам! Не волнуйся! Все по правилам, — ответил Игнашка.

Глаша притащила тонкие квадратные листы теста, выдержанного в кипящем бульоне не более полутора минут, и большой кус разварной баранины. Додоро принялся его мелко крошить. Каждый посыпал этим крошевом квадратики и, сложив лодочкой, отправлял в рот. Запивал горячим бульоном.

— Якши хинкал! — довольно крякнул Додоро.

Веселый он был парень и весь на шарнирах. Спокойно усидеть за столом не мог. Его кипучая натура постоянно требовала действия. Хотелось курить, но он знал, что гребенцы обидятся, даже если во дворе задымить. Оттого и ерзал.

— Додоро! Да сходи ты на улицу, покури свою трубочку, коль невтерпёж, — догадался Вася. — Только из усадьбы выйди за ворота.

Решили отправиться вместе, чтобы проветриться. Пока салатаевец травился махоркой из лавки, остальные дышали всей грудью, наслаждаясь чистым морозным воздухом.

— Отчего у тебя, братуха, бани нету? Эх, сейчас попарились бы…

Казак так удивленно посмотрел на Васю, будто он предложил на сковородку к чертям сигануть.

— В бане мыться есть большой грех, ибо она царство нечистых духов. Нет у станичников в заводе баню держать.

Девяткин аж крякнул: баня, выходит, грех, а жене побочина иметь — нормально? Поди, пойми этих старообрядцев!

— Может тебе с лопушинкой подсобить, Игнат? — спросил Вася.

— Сам справлюсь. Да и лов основной прошел. Припозднился из-за похода.

— Зачем с нами пошел, коль горячая пора?

— Так отряд же! — удивился казак столь странному вопросу.

— Ты зачем вообще к «летунам» прибился? Ваше казацкое дело потруднее будет.

— Тебя хотел стрельнуть!

Вася вздернул бороду. Почесал под папахой лысую голову.

— Отчего?

— От обиды. Нас с тобой станичники молочными братьями прозвали.

— Что ж не стрельнул?

— Так… Передумал!

— И под аулом помог. Я не поблагодарил. Спасибо.

— Завсегда, пожалуйста!

— Выходит, спину тебе доверить можно?

— Не сумлевайся!

У ворот незнакомый казак осадил заморенного коня.

— Эй, хозяин! Не у вас люди юнкера Дорохова?

— Тут мы, тут, — отозвался Вася.

— Вас в штаб-квартиру вызывают! Бумага из Тифлиса пришла по вашу душу!

— Погуляли на Рождество! — сплюнул в сердцах унтер Девяткин.

Коста. Тифлис, рождество и январь 1840 года.

Меня всегда занимала мысль: что чувствует приговоренный к смерти? Конечно, литература тут была мне в помощь, но можно ли ей верить? Все индивидуально. И сообразно обстоятельствам.

Нечто похожее я пережил перед первой поездкой в Черкесию с англичанином. Дергался. Боялся. Кстати, не напрасно. Это потом, в Лондоне у горящего камина, мы с Эдмондом вспоминали с улыбкой о былом. Приключений и игр со смертью нам досталось с избытком. Потом, в следующих поездках, не боялся. Или было не до того, все происходило как-то само собой. Или имел надежное прикрытие — Карамурзина или мой отряд с Башибузуком во главе. За что и поплатился, возомнив о себе Бог знает что! Многочисленные отметины на моем теле — зримое напоминание о недопустимости самоуверенности там, где опасность подстерегает за каждым углом.