Старейшины прятали глаза, чтобы не выдать себя. Чем-то эта история напоминала их собственную борьбу. Их тоже называли мятежниками и главным среди них — Шамиля, чье слово неслось по заснеженным равнинам и горам Чечни, вызывая живой отклик в горячих свободолюбивых сердцах. Далеко не у всех, но у многих. Даже у тех, кто, вроде, привык к мирной жизни.

Пулло оказался слеп. От новостей Дорохова об эмиссарах Шамиля в Гехи отмахнулся. Лишь велел прибывшим к нему старейшинам аула вырубить лес вокруг селения и наладить дорогу. Он писал своему начальнику: «еще два-три года, и полностью очистим край от оружия». То ли решил сообщать Граббе лишь то, что тот хотел услышать. То ли действительно поверил, что чеченцев запугали. Генерал-адъютант радовался и доносил в Петербург: «Соображая настоящее положение Чечни и Дагестана есть большая вероятность, что, при выполнении предположений на 1840-й год на левом фланге, отряд не встретит никакого сопротивления и возведение укрепления при Чиркее обойдется без боя. Затем, и в Чечне не предвидится в нынешнем году каких-либо больших волнений или общего восстания».

Как же это по-человечески — убеждать себя в том, во что веришь, на что надеешься! Как же это непростительно для лиц, облечённых властью!

… «Серые шинели» не были столь наивны. Годы войны на фронтире приучили их не доверять чеченцам. Не забывать: насколько они лживы с гяурами, настолько честны между собой. Такой народ! Можно сказать, национальная черта![2] Чеченская поговорка гласит: «голодный и напуганный человек всегда бывает смирным и молчаливым, но стоит ему отойти от голода и испуга, и он лишается и благородства, и благодарности».

— Нечему тут удивляться, — рассказывал Додоро, процитировав эти слова. — Мы-то с Коркмасом знаем их как облупленных. Веками бок о бок жили — что кумыки, что салатаевцы. И кунаки были в их аулах, и на торжищах встречались. Ичкерийцы и прочие столь ценят свою свободу, что свое мнение ставят выше других. А от этого самолюбивы до крайности и считают себя главными на Кавказе. Шамиля если и стерпят, то выговорив тысячу уступок.

Васина четверка сидела в избе у Игнашки и праздновала возвращение из похода. Летучий отряд, чтобы не засветиться, в экспедиции Пулло участия не принял. Сразу, как воссоединились с русскими войсками, вернулся в Грозную. Пока куринцы мерзли в лесах за Сунжей, дороховцы отдыхали. Игнашка предложил собраться у него в Червленой.

Казак расстарался. Проставился от души и с уважением к гостям. Расселись в кружок на ковре, сложив ноги по-татарски. Вымыли руки, лица, усы и бороды, черпая воду из большой лохани. Вытерлись полотенцем, прополоскали рот. Глаша внесла огромное блюдо с тонким чуреком и мисками с конской колбасой, купленной у местных чеченцев, с квашением, соленой сомятиной, твердым сыром, сметаной и медом. Выставила угощенье на низкий столик. Все выпили по рюмке кизлярки, кроме кумыка, выбравшего айран. Закусили, вытирая рот чуреком. Потом пришел черед вареных яиц и отварной курицы.