Я пожал ему руку за эти слова. Александр мне был намного симпатичнее, чем Илико.

Орбелиани-младший не удержался и закричал:

— Непременно нам всем нужно будет собраться в мужской компании и за это выпить!

— Тогда приглашаю в любое время в свое имение, — тут же отозвался Сандро.

… День моего отъезда стремительно приближался. «Крошка» Коцебу отговаривать меня не стал. Дал свое разрешение на поездку без тени эмоций. Он и сам прекрасно понимал: мое беспокойство, граничащее с паникой, не плод больного воображения, а моя поездка продиктована не маниакальной тягой к авантюрным приключениям. Последние донесения подтверждали: буря приближается.

Наконец, прибыл унтер-офицер Девяткин со своей группой. Все в своих привычных нарядах вылитых горцев и вооружены до зубов кавказским оружием (свой ненаглядный штуцер Васе пришлось вернуть Пулло). Я тоже от них не отстал. Снова превратился в Зелим-бея, хоть и похоронил это имя и не мог похвастать бородой. Выдвинулись немедленно.

С семьей прощание выдалось короткое и молчаливое. Одна только Вероника вдруг разревелась и не хотела меня отпускать. Кажется, в эту минуту Тамара что-то поняла. Сухо кивнула мне, пряча недопитую бутылочку вина:

— Вернись со щитом!

Что она имела в виду? Я же не воевать ехал. По крайней мере, в этом ее убеждал.

Гадал все дорогу до Редут-Кале. Там нас ждала конфискованная турецкая кочерма с экипажем из греков. Решили плыть на ней для конспирации. В порт на реке Псоу, принадлежавший князю Гечба добрались 9 февраля.

Он нас ждал. Я заранее оповестил его через владетеля Абхазии, князя Михаила. С первого же обмена репликами я понял: мы опоздали.

— Позавчера погиб русский форт в долине Вайа, — огорошил он меня прямо на берегу. — Местные шапсуги вместе с убыхами атаковали.

— Берзег?

— Не он один. Была еще какая-то воительница со своим отрядом.

— А скажи-ка мне, Вася, — обернулся я унтер-офицеру Девяткину, — тебе знакомо имя Коченисса?

[1] Похожее или точно такое же письмо появилось в это время в Черкесии. Судя по всему, в Стамбуле постепенно просыпались от спячки и начали действовать в Кавказском регионе. Пока — через улемов. Отсюда и религиозно-политический аспект пропаганды.

[2] Написав эти строки, хотим обратить ваше внимание, что мы не имеем в виду современных чеченцев. Опираемся на свидетельства очевидцев того времени, в том числе, от тех, кто побывал в плену. Например, от Сергея Беляева («Дневник русского солдата, бывшего десять месяцев в плену у чеченцев»), относившегося к своим пленителям с долей любви и уважения. У него есть строки: «По привычке видеть между горцами обманы я не радовался наружно…».