— Снова посадить людей в глиняные горшки? В черкесскую осаду?

— Такова воля императора. Вы успели аккурат к нашей отправке. Пройдете с нами вдоль кавказской линии моря?

— Куда же я денусь?

Мне оставалось лишь тяжело вздохнуть. Безумие продолжится. А Филипсон? Что мне до его страданий? Самозабвение! Самый трудный день в жизни! Что он понимает в трудностях⁈ Вот штабс-капитан Лико и рядовой Архип Осипов, они понимали! Но уже не расскажут… Мой долг — это сделать за них!

— Я должен рассказать вам о беспримерном случае героизма и мученичества…

Оказалось, Филипсон уже вел расследование. Собирал свидетельские показания. Мой рассказ поразил его до слез.

— Пойдемте к Раевскому! Он должен вас услышать!

… Через день русская эскадра подошла к устью Туапсе[1]. Раевский даже шагу не сделал в сторону Михайловского укрепления. Приказано «возобновить» форты у Туапсе и Псезуапе — так тому и быть. Про десятки пленных людей штабс-капитана Лико, которых утащили на моих глазах в горы, будто позабыли.

Вид погибшей Вельяминовской крепости производил удручающее впечатление. Деревянные строения сожжены, из-за валов выглядывали лишь обгорелые деревья без листьев. Снова в голове стали мелькать страшные картинки разбросанных окровавленных и обезображенных тел. И этот могильник эскадра собралась обстреливать? Позабыв о долге перед памятью об убиенных⁈

Я влез на грот-мачту. Внимательно все осмотрел в подзорную трубу, одолженную у моряков. Позвал Филипсона. Молодой полковник легко вскарабкался ко мне.

— Видите? На деревьях сидят вороны и галки. Укрепление брошено. Людей нет.

— Пойдемте! Нужно доложить генералу!

Мы спустились на палубу. Пробрались на шканцы сквозь построившиеся для посадки на десантные корабли роты 15-й дивизии. Раевский стоял в своей привычной красной рубахе с открытой грудью, не стесняясь присутствия своего начальника, командира корпуса Головина. Наместник был с нами. Так совпало, что он возвращался из Петербурга, заехал в Керчь и присоединился к экспедиции бригады 15-й дивизии, направленной на Кавказ для усиления войск. Той самой, которую Филипсон стронул с места до срока…

— Ваше Превосходительство! Птицы! В форте на деревьях спокойно сидят птицы! Зачем палить из пушек по галкам?

Раевский прервал разговор с адмиралом Лазаревым.

— Сейчас я, господа, покажу вам штуку, которую никто из вас не сможет проделать. Возьму и поцелую свою голову!

— Невозможно, — зашумели штаб-офицеры.

— Еще как возможно! — с хитрой усмешкой ответил генерал-лейтенант.

Он подошел к Филипсону и поцеловал его в макушку[2].