В знакомом подворье Игнашки на лавочке сидел незнакомый офицер и пыхал длинным чубуком.

«На постой определили. Столичный „фазан“. Наверняка, Глаша на него ругается, не переставая», — мелькнула у Васи мысль.

Он вошел внутрь, поздоровался с квартирантом.

— Хозяйка, — крикнул. — Глафира!

На крыльцо выскочила нарядная Глаша. Увидела Васю. Ойкнула. Зарделась. Затараторила, не давая и слова вставить:

— Вернулся? Один пока? Это хорошо! Я тебе пишкеш сработала. Сейчас!

Она крутанулась на пятках и унеслась в дом. Через несколько секунд выскочила обратно.

— Держи. Это натягыш. Чтоб чувяки надевать было сподручно. Отдарица за холст надоть, Игнат не заругает.

Казачка протянула Васе продолговатый кусок мягкой оленей кожи.

— Широкий конец в чувяк вставишь. Нога-то и скользит по шерсти, когда за узкий конец тянешь.

— Хозяйка! — окликнул жилец.

— Надакучил! Одни назолы от тебя! — сердито отмахнулась Глаша. — Где Игнашка, муженек мой ненаглядный? На кордоне задержался? Аль к дружкам побежал, не успев приехать?

Вася тяжело вздохнул. Всё так же держа в руках и теребя, не зная куда пристроить, натягыш, унтер выдавил:

— Нету больше Игнашки! Вдовой ты стала, Глафира!

— Ой! — казачка схватилась руками за монисто-подбородник, прикрыв обеими ладонями монеты-припойки.

— Погиб, Глафира, муж твой на чужой стороне. Бился рядом со мной геройски…

— Он погиб, а ты живой!

— Так вышло, Глаша! Прости!

Казачка смотрела Васе прямо в глаза. Будто ждала еще каких-то слов. Оправданий аль еще чего. Молчала. Не проронив и слезинки. Лишь дрожала жилка на шее.

«Сейчас зарыдает!»

Вася решился.

— Глашенька! Одну тебя не оставлю, не бойся! Хочешь уволюсь⁈ Хочешь в казаки запишусь⁈

Он стал захлебываться словами, не зная, что еще сказать, как переломить Глашино глухое молчание и это суровое выражение ее лица, которое все больше кривила гримаса недовольства докучным разговором.

— Ты не ходи сюда боле, Василий! — разлепила она губы.

Развернулась и ушла в избу, выпрямив спину, в мгновение позабыв привычку качать бедрами на ходу, как делала обычно, но так и не оторвав ладоней от мониста. Словно пряча его от чужих глаз или считая украшение неуместным в ее новом, вдовьем положении.

«Ну и не надо! Ну и как был один, так и останусь! — ругался Вася, покидая двор. — Ишь, размечтался! Горячая баба под боком, хозяйство… Проблядушка! Небось начнет теперь офицеру куры строить! Холостяком — оно сподручнее. Любви захотел, козел нестроевой!»

Выдав все знакомые ругательства, сам же себя укорил:

«Ты зачем на бабу взъелся⁈ Мужа потеряла. Горе у нее. А тут ты со своими глупостями. Почему с глупостями? Очень даже с умностями. И почему один? Совсем стыд потерял⁈ Детишки! Как они? Как я мог про них забыть? Явлюсь к поручице Лосевой, а в кармане — шиш. Забыл про подарки, дурья твоя башка! Надо к офицерам подкатить. Может, помогут, благородия?»