Ахмет-хан радостно осклабился: пришел час расплаты! Сейчас этот выкормыш Кази-Муллы за все ответит! Между ними была канла после того, как Гассан-бек со своими мюридами вырезал семью аварских ханов.

Хаджи-Мурад его остановил.

— Не дело нападать на раненого!

— Не время следовать рыцарским правилам! — вскричал пораженный Ахмет-хан Мехтулинский.

— Я сказал! — твердо ответил Хаджи-Мурад.

Ахмет-хан был трусоват и не решился напасть на Шамиля, имея за спиной людей Хаджи-Мурада. Сплюнул в сердцах:

— Уходим!

— Пошлите человека в Гимры. Там появился англичанин-хакким. Он поможет, — подсказал напоследок Хаджи-Мурад мюридам и обратился к бледному от потери крови Шамилю. — Наше с тобой дело не закончено. Поправишься — жди меня в гости!

Ахмет-хан возликовал. Теперь-то он точно свалит Хаджи-Мурада. Никуда не денется.

«Доберемся до Хунзаха, где моих людей гораздо больше, прикажу тебя арестовать!»

Коста. Ахульго, 23–24 августа 1839 года.

Я вернулся в лагерь целым и невредимым, не считая волдырей на лице и сбитых в кровь пальцев, но опустошённым и физически, и морально. Двое суток непрерывных боев, без сна и отдыха меня подкосили. И картины гибнувшего аула, страдания и смерть огромного количества людей (одних тел погибших мюридов насчитали с тысячу) взболтали мозги, подобно шейкеру в руках опытного бармена. Я был как выжатый лимон — лимон на тоненьких ножках, который выдавили в коктейль. Разве что не желтый, а заляпанный кровью с ног до головы. Мне требовалась передышка.

К счастью, меня встретил разбитной рядовой-ширванец, представившийся моим денщиком.

— Капитан Веселаго распорядились, — пояснил он.

Имя у него было значительное и ласкавшее мой греческий слух — Платон! А вот фамилия самая заурядная — Сидоров. Про себя тут же прозвал его — «Планше». Был он примерно моего возраста. Или на пару лет моложе. Довольно бойко принялся за свои обязанности. Тут же бросился кормить. Пока я ел, занялся моей изгвазданной формой. Стал приводить в порядок. Все время болтал. Я не прислушивался к тому, что он говорил. Слишком устал, чтобы разбираться в хитросплетениях его судьбы. Но, в общем, был доволен, что Веселаго так обо мне позаботился. У самого сейчас не было ни сил, ни желания заниматься чем-либо по хозяйству. Жевал нехитрую еду (настоящий пир по местным меркам благодаря моей скромной доле продуктов из купленных в Гимрах), смотрел куда-то вдаль, особо ничего не разбирая.

— Что ты сказал? — очнулся, когда различил в разговоре «Планше» какую-то информацию, которая явно его не касалась.

— Говорю, совсем зарапортовался! — «Планше» улыбался. — Забыл сказать, что вас письмо ожидает в штабе! Чай подавать?