— Что ж я могу сделать? Кашицу не пробовали?

— Пучит малого с сухарей! Орет! Зубами мололи-мололи — ни в какую! Молоко надоть. Эх, была бы коза…

— Где ж я вам козу найду⁈

— Кормилица нужна! Так испокон веку заведено!

—?

— Так в лагерь пленных сходи! Нешто там баб с молоком нету?

— И чо? Кто ж мне бабу отдаст?

— Сходи, братец, все миром просим! Офицеров попроси. Тебя они уважают.

— Ага! Особливо генерал! Волком смотрит. Шамиля упустил!

— Только ты надежа, Вася! Выручай!

Вася почесал в затылке. Вот напасть! Как в мужском коллективе выходить годовалого⁈ И ведь не бросишь теперь. Может, и правда, найти в лагере пленников ту, кто выручит?

Коста. Ахульго, конец августа 1839 года.

В обоих аулах в плен попал разный люд. Не только мюриды и их семьи, воспитанные в духе шахидства. Среди четырех тысяч, засевших в Ахульго, скрывались жители окрестных сел — в первую очередь, из Ашильты и Чирката. Просто сбежавшие, спасавшие свои жизни из страха перед урусами. Были заложники-аманаты, которых Шамиль забирал не дрогнувшей рукой из обществ, которые колебались. Были домашние рабы-камилы, слуги и случайно попавшие под раздачу, не имевшие к мюридам никакого отношения. Выжили под обстрелами и во время последнего яростного штурма. Теперь они стали пленниками и не знали, что с ними будет. Тем более, что не они определяли лицо лагеря, в котором их собрали.

Его устроили в теснине меж двух гор. Под открытым небом, задыхаясь от зноя и миазмов из Ашильтинского ущелья, люди лежали вповалку — раненые, больные, опустошённые… Их окружили строгими караулами. И, тем не менее, дня не обходилось без эксцессов. Возбужденные заключенные — те, кто не смирился — никак не были готовы считать себя побежденными. Каждый день доставляли все новых и новых. И среди них, в этой возбужденной толпе фанатиков и непричастных, ни на секунду не прекращалось бурление.

— Сегодня привели сотню, — рассказывал мне дежурный офицер. — Чуть оклемаются — и давай бросаться на охрану. Вчера один ранил переводчика — изрубили. Другой — прямо на ружья караульных. Так и повис на штыках. Женщины! Женщины кидаются на штыки. Чистые дикари!

— Кормим?

— А как же⁈ Не хотят пищу от нас брать. Думают, мы свинину им суем.

— Что с детьми?

— Все плохо!

Я замер перед огромной тысячной толпой, из которой доносился несмолкающий ропот. Наверное, это ужасно — считать себя свободным, пусть и под не утихавшим день и ночь артобстрелом, и вмиг оказаться на положении бесправного раба⁈ То, что ты спасся, сохранил жизнь — эта мысль придет позже. А пока все ждут ужасного. Насилия над женщинами, убийства детей, добивания беспомощных раненых. У меня не было ни сил, ни слов, чтобы успокоить этих несчастных.