Война — самое страшное из человеческих «изобретений». Нет в ней правил. Поэтому и страшна. И, все-таки, может, понимая, что полное подчинение этому закону войны быстрее истребит все человечество, чем пули, люди в ужасной игре без правил пытались ввести хоть какие-то запреты и их придерживаться. И важнейшее из них — нельзя воевать с детьми, женщинами и стариками. Не будь этого негласного договора, увы, тысячи и тысячи раз нарушаемого, но все же соблюдаемого, человечество точно бы исчезло. А так всегда оставалась надежда. Выживут женщины — будут рожать. Выживут дети, вырастут — будут рожать.

Русский солдат, наверное, как никакой другой на свете, всегда старался придерживаться этого правила, не нарушать его. Да, порой приходилось. Как сейчас, во время этого страшного штурма. И от того еще больше росла его озлобленность. От того, что нарушает запрет, что понимает: нет чести в такой войне. Что грех страшный. Что, может, всю жизнь потом будут перед его глазами глаза убитых им женщин и стариков, трупы детей. Что никогда не отмоется. От того клял судьбу, заставившую его нарушить негласный закон войны. И от того расплакался, когда увидел двух пацанов, выживших в этой мясорубке. Надеялся, верил, что, спасая сейчас их, может, заслужит прощение у Господа за все то зло, что творил все эти дни.

Поэтому рота искренне благодарила Васю за то, что он привел детей. И тут же, когда прошел шок первых минут, бросилась заниматься ими. Взрослые дядьки, с посаженными от постоянного крика голосами, вдруг разом засюсюкали. Их язык, все эти дни выплевывавший только матерные слова и жуткие угрозы, теперь вспомнил и произносил только самые нежные и добрые. Их руки, огрубевшие до состояния наждачной бумаги, теперь касались гладкой кожи пацанов и сразу же становились мягче. Их передавали из рук в руки, укачивали, подбрасывали. Делали все, чтобы дети улыбались, смеялись и забыли о войне.

— Как их величать то? — спрашивали Васю.

— Старшего Дадо, — отвечал Вася. — А маленького. Кто ж его знает? Не говорит еще.

— А что тут думать? — улыбалась рота. — Ты их привел. Тебе и честь. Значит, будет Васькой, как и ты.

На том и порешили. Так Дадо и Васька стали для роты центром мироздания…

Комбат аж крякнул от Васиной просьбы. Только детсада в ротах ему не хватало. Но и солдат можно понять. Сейчас, когда, вроде как, виктория, дрогнули сердца самых отважных. Потянулись к самому простому, к живой детской душе, чтобы отмыться от потоков грязи, в которых изгваздались до ноздрей. И обычай воспитывать в полку сирот не нов. Как правило, этим «грешили» офицеры. А солдаты прикипали к тем, кого всеми правдами и неправдами приводили из похода и отдавали в кантонистскую школу. Бегали к ним, как к родным, с гостинцами или просто потрепать по головке, приголубить. Пожалеть и напутствовать: «Учись! Вырастешь, выбьешься в офицеры и будешь своими дядьками командовать!»