— Какой Манифест?

— О незыблемости-с. Самодержавия. От нового государя.

Я открыл глаза. Сел — медленно, аккуратно, чтобы не закашляться.

— Прохор, в каком соборе? У нас?

— У нас-с. В Преображенском. Отец Серафим — с амвона. Полчаса как начал. Народу — много, говорят. Все ждали-с — три недели слухи ходили, что новый государь манифест пишет.

Манифест о незыблемости самодержавия. Двадцать девятое апреля тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Главное событие первых месяцев царствования Александра Третьего, написанное Победоносцевым, — документ, который положил конец эпохе великих реформ и открыл эпоху, которую историки потом назовут «контрреформами». Я знал этот документ. Я читал его в Нижнеярске — в монографии по истории России — и помнил суть. Помнил формулу: «утверждать самодержавную власть от всяких поползновений». Помнил, что после публикации этого Манифеста министр Лорис-Меликов — последний реформатор при дворе, разработавший проект конституции, — подаст в отставку, и отставку примут. Помнил, что с этого дня Россия пошла по пути, который через двадцать лет приведёт к девятьсот пятому, а через тридцать шесть — к семнадцатому.

И вот этот Манифест — сейчас, прямо сейчас, в Преображенском соборе на Соборной площади, в трёхстах метрах от моей спальни — читал отец Серафим. Густым баритоном. Перед всем городом.

— Помоги мне, Прохор, — сказал я. — Я хочу подойти к окну.

— Барин, доктор не велел…

— Прохор. Помоги.

Прохор посмотрел на меня — долго, неодобрительно, — но помог. Я встал. Голова — кружилась, но не так, как вчера. Опираясь на его руку, я добрёл до окна. Открыл (Прохор подал стул — на всякий случай). Сел у окна.

Окно выходило на Соборную улицу — не на саму площадь, но я слышал. Колокольный звон — не торжественный, а размеренный, государственный, какой бывает при оглашении важных царских актов. И — где-то далеко, через стены и через расстояние — голос. Не разобрать слов, но — баритон. Серафим. Читает.

Я сидел и слушал. Невидимый. Невнятный. Манифест.

Я знал, о чём он. «Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный Промысл, с верою в силу и истину самодержавной власти…» И дальше — про то, что либеральные надежды были «помрачением умов», что путь России — другой, что реформы будут не от парламента, а от государя, и государь будет сам — без советчиков, без конституции, без всякого «представительства».

Это означало — для меня лично, для городского головы Бережанска, — следующее: всё, что я задумывал в области городского самоуправления (а самоуправление — это закон семидесятого года, при Александре Втором, реформаторский), будет теперь под подозрением. Всё, что я хотел делать в области образования, медицины, общественных проектов, — будет встречать сопротивление со стороны губернских властей, потому что губернские власти получили сейчас сигнал: меньше инициативы, меньше «либеральщины», больше «незыблемости».