Это было правдой лишь наполовину. Копии не было. Но угроза должна была звучать так, чтобы он поверил.

— Павел Андреевич…

— Пётр Ильич, не оправдывайтесь. Я не буду вас обвинять и не буду ничего предпринимать. Если мы сейчас договоримся.

Он поднял глаза. Впервые.

— О чём?

— О трёх вещах. Первое: с этого дня — никаких неофициальных доплат. Ни мне, ни моим посредникам, ни кому бы то ни было в управе. Все подряды — по нормальным ценам, за нормальные работы, с нормальной прибылью. Прибыль у вас останется — я не собираюсь вас разорять. Она будет меньше, чем та, которую вы получали при прежней схеме, но она будет. Вы сможете работать. Второе: с этого дня — ни одной бумаги, ни одного устного слова от вас к Тарасу Лукичу Гордееву обо мне, о моих делах, о моих решениях, о моих разговорах. Ни-че-го. Если Тарас Лукич вас спрашивает — вы знаете ровно столько, сколько знают все: голова занят городом, подряды распределяются по решению управы, больше ничего. Третье: если вы мне понадобитесь — я вас позову. Если кто-то другой спросит у вас обо мне — вы молчите. Всё.

Мельников смотрел на меня. Я видел — в его глазах идёт расчёт: что потеряет, если согласится, и что потеряет, если откажется.

— А если… Тарас Лукич спросит о тетрадке? — выговорил он наконец. — Он тоже знает про неё. Я ему говорил.

— Если он спросит — скажете, что тетрадка у меня. Пусть он сам приходит. Лицом к лицу.

— А если он меня… уберёт? Ему же невыгодно, чтобы я — выжил, если я знаю то, что знаю.

Это был хороший вопрос. Практический. И — честный. Мельников только что признал вслух, что работа на Гордеева — опасна, и что он это знает. Это было первое проявление трезвости.

— Пётр Ильич, — сказал я, — я не могу вам гарантировать полной безопасности. Никто не может. Но могу сказать следующее: если с вами что-то случится — я вскрою тетрадку, я вскрою копию, я напишу лично губернскому прокурору в Казань, и я приложу копию вашей расписки на получение пятисот сорока рублей за мощение Соборной площади в восьмидесятом году, которую вы подписали неосторожно. После этого у Гордеева будут очень серьёзные проблемы. Он это поймёт. И не тронет вас.

— А если тронет — перед тем, как я успею…

— Я это сделал заранее. Письмо прокурору — уже готово. Оно лежит у одного человека, которому я доверяю. Если со мной что-то случится — оно уйдёт само. Это называется «страховка».

На самом деле никакого письма не было. Но это тоже должно было звучать правдоподобно. Мельников должен был поверить, что убивать меня или его — для Гордеева теперь невыгодно, потому что цепочка защищена.