— Иван Петрович, — сказал я, — садитесь. Сычёв — мой секретарь. Это — свидетель. Я привёз ещё одного.

Вторым свидетелем был Потап-старший — тот самый бригадир с дамбы, которого я взял с собой, потому что он был человек надёжный, неразговорчивый и ни с Гордеевым, ни с его людьми никак не связан. Потап вошёл вслед за Сычёвым, кивнул Козлову, огляделся и встал у окна.

Я достал бумагу. Положил на стол. Прочитал вслух — медленно, чтобы Козлов расслышал каждое слово:

«Я, нижеподписавшийся, мещанин Бережанска Козлов Иван Петрович, сим удостоверяю, что при оформлении сделки о приобретении мною трёх десятин городской земли у Лесного оврага, имевшем место 14 сентября 1879 года, я был введён в заблуждение относительно правомерности означенной сделки. По причине того, что продажа означенной городской земли должна была проходить через голосование городской думы, каковое голосование не проводилось и протокол коего в думских книгах отсутствует, признаю, что сделка была ошибочной и не может считаться действительной. От своих прав на означенный участок отказываюсь безвозмездно и без претензий. Участок возвращается в собственность города Бережанска. Прошу городскую управу оформить соответствующее возвращение в установленном порядке.»

Пауза.

— Понятно?

— Понятно.

— Подпишете?

Козлов взял перо — оно дрожало в его руках. Окунул в чернильницу, которую принёс Сычёв. Приложил перо к бумаге.

— А деньги?

— Пятьсот рублей. Сейчас. При свидетелях.

Я достал из кармана завёрнутые в платок ассигнации. Пятьсот — пятидесятирублёвыми кредитными билетами, десять штук. Положил на стол. Козлов посмотрел на деньги — сжатыми кулаками, — и подписал. Быстро. Росчерк его подписи был корявый, дрожащий, но узнаваемый.

Сычёв подписал как свидетель. Потап-старший — как второй. Я поставил дату и заверил подписью городского головы.

Бумага легла в мою папку.

— Иван Петрович, — сказал я, — всё. Дело сделано. Теперь — вы забудьте об этом. Насовсем. И ещё — последнее. Если захотите уехать из Бережанска — это будет разумно. Не обязательно. Но разумно. Подумайте.

— Куда уеду-то, Павел Андреевич? У меня никого нигде.

— Я скажу Сычёву — он поможет вам написать прошение в какую-нибудь богадельню в соседнем уезде. Туда принимают мещан без средств. Содержание — бесплатное, стол и кров. Не здесь, не у Гордеева под боком. Подумайте.

Он посмотрел на меня. Слёзы — впервые за весь разговор, настоящие, стариковские слёзы — выступили на глазах.

— Павел Андреевич… — Голос сорвался. — Я… я двадцать лет ни разу ни от кого добра не видел. А вы… вы мне пятьсот рублей. И бумагу. И ещё — подумать о приюте. Почему?