Первый: «Передано городскому голове Стрешневу П. А. за подряд на мощение Торговой улицы — 600 рублей. 14 мая 1879». И ниже — подпись Мельникова.

Второй: «Передано городскому голове Стрешневу П. А. за подряд на ремонт ратуши — 450 рублей. 3 августа 1879». Подпись.

Третий: «Общая сумма неофициальных выплат городскому голове Стрешневу П. А. за период 1879–1881 — 4 470 рублей». Без подписи, но тем же почерком.

Я смотрел на эти три листа. Гордеев смотрел на меня. Лицо его — не двигалось.

— Узнаёшь?

— Узнаю.

— Не отрицаешь?

— Не отрицаю.

Это его, видимо, удивило. Он ждал отрицания. Ждал паники. Ждал, что я начну торговаться с самого начала. А я — признал сразу, ровно, без эмоций. Это нарушило его сценарий.

— Вот это, Павлуша, — сказал он, и бас его был тише, чем обычно, — твой конец. Если я отнесу это к исправнику — каторга. Не арестантские роты, не ссылка, — каторга. Должностное лицо, длящееся преступление, крупные суммы. Четыре с половиной тысячи — это серьёзная цифра, даже для губернского прокурора. А если отнесу в губернию, к самому губернатору, — каторга и позор на всю семью. На Аннушку. На Николая. На имя Стрешневых, которое они потом — будут носить как клеймо.

Он подождал. Дал мне время переварить.

— Теперь слушай, — продолжил он. — Или ты работаешь, как раньше. С уважением к тем, кто тебя в головы поставил. Подписываешь подряды, которые я тебе даю. Получаешь свою долю, которая, между прочим, немаленькая. Не мешаешь моим делам. Мы — возвращаемся к прежней жизни, как будто никакой дамбы, никакого твоего «морализаторства» в думе, никакого Сычёва, бегающего по ведомостям, — не было. Или… — он сделал паузу, — или я уничтожаю тебя. Полностью. До основания. За две недели. Бумаги — в губернию. Дело — в прокуратуру. А Аннушка твоя — с братом — пойдут побираться. Это — не угроза, Павлуша. Это — описание того, что будет. Выбирай.

Я сидел молча. Внутри у меня — я чувствовал — был холод. Настоящий. Не страх, а — та особая отстранённость, которая приходит в момент, когда ставки максимальные и отступать некуда. Этот холод я помнил по Нижнеярску — когда на совещании с губернатором в двадцать третьем году решался вопрос о банкротстве крупного МУП и о моей личной роли в проверках. Тогда тоже — внутри был холод. И тогда тоже — я победил.

— Тарас Лукич, — сказал я, и голос у меня был ровный, без дрожи, — спасибо, что показали мне ваши бумаги. Теперь позвольте и мне показать вам мои.

Он посмотрел на меня с секундным замешательством. Не ждал такой реакции.

— Какие твои?

— У меня, — сказал я, доставая из внутреннего кармана сложенный вдвое лист — на нём ничего не было написано, это был блеф, но Гордеев этого не знал, — тоже есть кое-что. Я, как вы знаете, за три месяца успел многое разобрать в делах этого города. Не только свои дела — прежние. Но и — ваши.