— Это именно то, что нам нужно.

— Да. И ещё — к карьеру можно подвести дорогу. Она уже есть — просёлочная, которую крестьяне вытоптали. Её можно улучшить — рублей за двести-триста. И грузовая подвода пройдёт. А до Бережанска — пятнадцать вёрст. Не далеко.

— Где лучше ставить саму печь? Здесь, у карьера? Или ближе к городу?

— Ближе к городу. Потому что печи нужны — во-первых, вода (у нас тут ручей, но он мелкий, а для раствора нужна большая вода), во-вторых, дрова (их легче возить прямо к печи, чем к карьеру), в-третьих, рабочая сила (крестьяне могут и сюда дойти, но с семьями жить здесь негде, а рабочие должны жить рядом с работой). Глину — будем возить с карьера к печи. Возка — не такая большая проблема, если дорога хорошая.

— Где конкретно ставить?

Морозкин подумал. Посмотрел в сторону Бережанска.

— Есть место — вёрст за пять от города, на Казанской дороге. Там у меня в прошлом году заглядывали под покос луга, я их тогда ещё хотел арендовать у казны под сеновалы, но не стал. Место — ровное, сухое, с ручьём побольше, с леском для дров. Городская управа — сможет получить эти луга в долгосрочную аренду.

— Запомним. Это — ваше дело как партнёра. Напишите прошение, я подпишу — а Сычёв оформит через казённую палату.

Мы пошли обратно, к деревне. По дороге я спросил старосту:

— Яков Елизарыч, а если в будущем году — ну, скажем, с осени — здесь начнут работы. Будут нанимать людей. Копать глину, возить, делать кирпич. Как вы думаете — крестьяне пойдут?

Яков Елизарыч посмотрел на меня — внимательно, с той крестьянской осторожностью, которая всегда видит подвох.

— Платить будут?

— Платить будем. По копейкам двадцать в день — для начала. Зимой и весной до пахоты — можно работать целыми месяцами. Летом — в пахоту и уборку — работа прервётся, как у всех. Осенью — после уборки — опять можно.

— Двадцать копеек, — повторил он. И подумал. — В уездном найме мы и за десять берём иной раз. А двадцать — это хорошее жалование. За двадцать копеек — пойдут. Не все, но многие. И молодёжь. У нас молодёжи мало в уезде работы, уходят в Казань или в Самару в поисках. Если тут будет — останутся.

— Вот. Это — то, что мне и было интересно узнать.

На обратном пути Морозкин уже откровенно сиял — в той сдержанной, старообрядческой манере, в которой он «сиял»: чуть больше говорил, чем по дороге туда, чуть более открыто смотрел, и один раз даже — засмеялся. Коротко, но искренне.

— Павел Андреевич, — сказал он, когда мы отъехали от деревни примерно на пять вёрст, — я теперь верю. Не на слово — а увидев. Глина — есть, в избытке. Место — есть, я покажу вам, и оно хорошее. Крестьяне — пойдут. Инженера — найдём через Вебера или через Казань. Деньги — у меня есть, я не блефую.