— Отлично.

— Но я хочу от вас — одного.

— Чего?

— Вашего слова, что если с вами — не дай Бог — что-то случится, я буду достраивать завод с вашей долей, и эта доля перейдёт к Анне и Николаю. В полном размере. Без оспаривания, без вмешательства родственников.

Я посмотрел на него. Это было — честное предложение, не шантаж и не подозрение. Это было — гарантия безопасности для моей семьи на случай, если со мной «что-то случится» — а в обстановке с Гордеевым, с Цукерманом, с охранным отделением, — «что-то случится» было реалистичной возможностью.

— Даю слово, Савва Парфёнович. И это — будет в нашем договоре.

— Хорошо.

— И я — прошу вас о том же. Если с вами что-то случится — я буду продолжать завод, и ваша доля — перейдёт к Устинье Прокопьевне и детям. В полном размере.

— Благодарю. Так и запишем.

Мы ехали дальше. Молча. Я смотрел на поля, на лес, на небо — и думал: вот оно. Вот — союз, который я строю все эти дни. Не на словах. На делах. На совместной поездке в Глинки, на рукопожатии над чертежом, на обещании позаботиться друг о друге после смерти. Это — не западная корпоративная партнёрка с акциями и совет директоров. Это — старорусское купеческое товарищество, построенное на слове и на общем деле.

И оно — в этой эпохе — могло быть прочнее, чем любой нотариально заверенный договор в двадцать первом веке. Потому что сломать его можно было только одним способом — сломав одного из двух людей, которые его заключили. А эти двое — Морозкин и я — оба были готовы стоять.

Вернувшись в Бережанск к вечеру, я высадил Морозкина у его дома и поехал дальше — сначала в управу (занести чертёж в папку), потом домой.

Домой я попал поздно — около девяти вечера, — и свет в окнах гостиной ещё горел. Глафира подала ужин (лёгкий — я не был голоден, устал от целого дня в поездке), и я сидел за столом, когда в гостиную вошла Анна.

— Папа. Я ждала.

— Что-то случилось?

— Хочу поговорить. Если вы не слишком устали.

— Не слишком. Садись.

Она села напротив меня. В простом тёмном платье, с волосами, собранными в пучок на затылке. В руках — сложенный лист бумаги. Письмо.

— Папа, я получила письмо. От Наташи Вершининой.

— Той подруги из Петербурга? Которая на курсах?

— Да. Она мне написала подробно. Про курсы — как устроены лекции, кто преподаёт, как живёт. Она живёт в общежитии для слушательниц, у них там восемь комнат, каждая — на четырёх девушек. Плата — пятнадцать рублей в месяц за комнату, плюс ещё пять за стол и постирку. Это — хорошие условия. И безопасно. И — недалеко от университета, где читают лекции.

— Недорого.