Очередной пункт в списке проблем, который к этому утру занимал уже мысленных полторы страницы.

Я убрал исписанные листы в потайной ящик — к остальным скелетам Стрешнева — и сел у окна с дневником. За окном шёл мокрый снег. Соборная улица была серая и пустая.

Около полудня в дверь постучали.

Не Прохор — стук был чужой, громкий, казённый. Прохор открыл — я слышал из кабинета голоса в прихожей, — и через минуту вошёл с подносом. На подносе лежал конверт — жёлтый, плотный, с гербовой печатью.

— Телеграмма, Павел Андреевич. Нарочный из почтово-телеграфной конторы принёс-с.

Я взял конверт. Вскрыл. Внутри — телеграфный бланк, отпечатанный на аппарате и вклеенный на бумагу, и на нём — крупными буквами:

ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОРЪ АЛЕКСАНДРЪ НИКОЛАЕВИЧЪ СКОНЧАЛСЯ ОТЪ РАНЪ НАНЕСЁННЫХЪ ЗЛОУМЫШЛЕННИКАМИ ПЕРВАГО МАРТА ТЧК ВОСШЕСТВІЕ НА ПРЕСТОЛЪ ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА АЛЕКСАНДРА АЛЕКСАНДРОВИЧА ТЧК ТРАУРЪ ТЧК

Я прочитал. Перечитал. Положил бланк на стол.

Для меня это была строчка из учебника. Факт, который я знал наизусть: 1 марта 1881 года, набережная Екатерининского канала, бомба народовольца Гриневицкого, смертельное ранение, смерть в Зимнем дворце в половине четвёртого пополудни. Конец царствования. Конец эпохи великих реформ. Начало другой России — жёстче, мрачнее, с Победоносцевым за спиной нового царя и с полицейским надзором вместо конституционных мечтаний.

Но это я. А для них — для Прохора, который стоял в дверях и ждал, — это было землетрясение.

— Прохор, — сказал я, — государь император скончался.

Прохор побелел. Перекрестился — широко, истово, с поклоном. Губы зашевелились — молитва.

— Царствие Небесное, — прошептал он. — Господи, спаси и помилуй…

Из кухни — крик Глафиры. Она, видимо, узнала от нарочного или от Прохора, когда тот шёл с подносом, — и теперь рыдала, громко, навзрыд, так, как плачут простые люди, для которых царь — не политик и не абстракция, а помазанник Божий, живой символ порядка и мироустройства, и его смерть — это трещина в небесном своде.

Я вышел в коридор. Анна стояла на лестнице — бледная, с книгой в руке.

— Папа, это правда? — тихо.

— Правда. Вчера. В Петербурге. Бомба.

Она помолчала. Потом:

— Что теперь будет?

Хороший вопрос. Точный вопрос. Не «какой ужас» и не «за что», а — «что теперь будет». Девятнадцатилетняя девушка в уездном городе — и первый вопрос у неё практический. Умная. Дочь умной матери, которую я никогда не знал.

— Новый государь, — сказал я. — Траур. Молебен. Жизнь продолжится.

Анна кивнула. Ушла к себе. Я смотрел ей вслед и думал: жизнь продолжится — да. Но не та жизнь. Александр III — человек, который свернёт всё, что начал его отец. Земства урежет, университеты закроет, евреев затравит, прессу задушит. Контрреформы — это не абстракция, это конкретные циркуляры, которые через полгода лягут на мой стол в управе, и с которыми мне придётся что-то делать.