Но это — потом. Сейчас — молебен.

Преображенский собор я видел снаружи — вчера, из дрожек: белокаменный, пятиглавый, с высокой колокольней, — внушительный для уездного масштаба. Внутри он оказался ещё внушительнее — и ещё теснее.

Весь город, казалось, набился под своды: купцы в суконных сюртуках, мещане в поддёвках, бабы в платках, гимназисты в форменных шинелях, чиновники в вицмундирах, солдаты-отставники при медалях. Пахло ладаном, горячим воском, потом и овчиной. Свечи — сотни свечей — горели перед иконостасом, и золото икон дрожало в их свете, и лица людей в этом свете были жёлтыми, восковыми, неживыми. Плакали — не все, но многие: бабы всхлипывали в платки, старики утирали глаза, и даже мужики — бородатые, мрачные — стояли с тем выражением, которое бывает у людей, когда мир треснул, и они ещё не поняли, насколько глубока трещина.

Я стоял в первом ряду — городской голова, первое лицо, мне положено. Рядом — Анна, прямая, бледная, в чёрном платке. Николай — дальше, с гимназическими товарищами. Я чувствовал на себе взгляды: весь город смотрел на городского голову, и городской голова должен был стоять правильно, и молиться правильно, и креститься правильно. А я не знал — как.

Отец Серафим вышел к амвону — крупный, представительный, в чёрном облачении, с тяжёлым серебряным крестом на груди, — и заговорил, и голос у него был такой, что у меня мурашки побежали по спине. Густой баритон, от которого вибрировал воздух, — голос человека, привыкшего к тому, что его слушают, и знающего цену каждому слову:

— Братие и сестры! Помазанника Божия, государя нашего Александра Николаевича, убили нечестивцы — руками, обагрёнными кровью невинной… Но Господь не оставит Россию! Не оставит народ Свой, верный и богобоязненный!..

Он говорил долго — минут двадцать, может, тридцать, — и за это время я понял две вещи. Первая: отец Серафим — не просто священник. Это политическая сила. Человек, чьё слово в этом городе весит больше, чем резолюция городской думы. Вторая: я не знаю, когда креститься.

Литургия шла, и люди вокруг крестились — слаженно, одновременно, повинуясь каким-то сигналам, которых я не улавливал. Я пытался копировать — чуть с опозданием, после того как крестилась Анна рядом, — но каждый раз получалось с задержкой, и каждая задержка была видна.

— Папа, — шёпот Анны, тихий, одними губами, — вы пропустили на «Слава Отцу».

Я торопливо перекрестился. Справа налево — или слева направо? Справа налево. Три пальца — большой, указательный, средний — вместе. Ко лбу, к животу, к правому плечу, к левому. Так? Так. Я видел, как крестились другие. Справа налево. Три пальца.